Ждать пришлось больше месяца. За это время мы успели встретить новый 1939-ый год - совсем не в том настроении, в каком встречали год проклятой памяти 1938-ой.
В "Клубе культпросвета" к новому году осталось нас человек тридцать - и мы встретили Новый Год довольно весело: после приказа "спать!" - улеглись и предоставили артисту эстрады до полуночи развлекать нас новогодними сценками и рассказами.
Окрики в дверную форточку не помогали, дисциплина в нашей камере явно падала; а, может быть, тюремное начальство снисходительнее относилось к "карцерникам".
25-го декабря после ужина меня, наконец-то, вызвали - "к прокурору"! Повели обычным порядком ("архангелы" к концу года были отменены) в знакомую мне следовательскую комнату в первом этаже. Сидевший за письменным столом штатский {374} пожилой человек лет пятидесяти, вида вполне "интеллигентного", с усталым лицом и пристальным взглядом, удивленно посмотрел на меня: оборванца в таких лохмотьях трудно было признать за писателя.
- Вы Иванов-Разумник? - спросил он меня, и на мой утвердительный ответ рекомендовался: - Я - товарищ прокурора московского округа (назвал свою фамилию, которую теперь не припомню), мне поручено допросить вас перед передачей дела в суд. Вы ознакомились с обвинительным актом и с материалами своего дела?
"Дело" мое, разбухшая от бумаг папка в синей обложке, лежало перед ним на столе.
- Нет, не ознакомился, - ответил я.
- Как так? - удивился прокурор. - Следователь НКВД обязан был по окончании следствия предъявить вам для прочтения все дело.
- Следователь тут не при чем, - сказал я: - в "деле" этом вы, вероятно, не обратили внимания на самую последнюю бумагу о том, что от ознакомления с делом я отказался.
Прокурор раскрыл "дело" и нашел этот листок.
- Вы имеете право ознакомиться с делом и теперь.
- И теперь не желаю.
- Ваши мотивы?
- Мотивы те, что я считаю все материалы этого дела с начала и до конца подложными, а показания против меня ряда свидетелей - вынужденными из-за палочных методов допроса следователями НКВД, что вам, конечно, хорошо известно.
- Вы ни в чем не пожелали сознаться?
- Мне не в чем было сознаться. Каждое показание против меня я опроверг вполне убедительными доводами, но следователь лейтенант Шепталов не пожелал заносить их в свои протоколы.
- Он не имел права не занести в протоколы ваших контр-показаний. Можете привести примеры?
{375} - Сколько угодно.
И я стал перечислять их один за другим, а прокурор тщательно записывал все эти мои "контр-показания". Я указал, что не присутствовал на Съезде Советов в апреле 1918 года, а когда потребовал очной ставки с лжесвидетелем - мне ее не дали. Подчеркнул, что опровержением самой возможности моей "контрреволюционной" речи в то время является одновременное появление моей книги "Год Революции" - с этой книгой следователь не пожелал ознакомиться. Ответил, что по дикому обвинению в тайном, "с контрреволюционными целями" свидании с академиком Тарле - очной ставки с ним не получил, точно также как и по не менее дикому обвинению в покупке берданки. По поводу обвинения участия в мифическом съезде группы эсеров в Москве летом 1935 года не было запрошено ни саратовское ГПУ, ни мой саратовский квартирохозяин, которые могли бы подтвердить, что я ни на один день не отлучался из Саратова за все время моей трехлетней ссылки. И так далее, и так далее, и так далее...
Прокурор тщательно записал пункт за пунктом. Потом перечел написанное, перелистал "дело" и стал писать какое-то заключение. Закончив, сказал:
- Прокуратура не может принять от НКВД дела в таком виде. Придется направить его к доследованию.
- Куда направить?
- Обратно в НКВД.
- Благодарю вас! Я год и три месяца просидел в тюрьме, числясь за НКВД "в порядке предварительного следствия", а теперь вы снова передаете дело в НКВД, чтобы он начал сказку про белого бычка с начала! Ведь это "его же царствию не будет конца"!
- Ничего не могу сделать, - ответил прокурор, - дела в таком виде я принять не могу. Будем надеяться, что на этот раз новое следствие пойдет скорее. Не имеете ли какого либо заявления?
- Заявления не имею, но имею просьбу, - {376} сказал я, - Вы сами видите, в каком виде я нахожусь. Вот уже год с третью, как я лишен денежных передач. Прошу, чтобы жене моей дали знать, где я нахожусь, и разрешили бы мне получать денежные передачи.
- Адрес, имя и отчество? - спросил прокурор и записал их. - Ваша жена будет извещена и денежные передачи вы будете получать, могу обещать вам это, но, к сожалению, это и всё, что я могу для вас сделать.
- Это будет более, чем достаточно, позвольте поблагодарить вас, - ответил я прокурору, и свидание наше было закончено. Меня отвели обратно в камеру, где товарищи жадно набросились на меня: я был первой ласточкой, долетевшей из НКВД до прокурора - и, к сожалению, снова прилетевшей обратно.
