- А вот потому. Я пришел, он спрашивает: - Ну что, сознаешься наконец? - Я махнул рукой и говорю: будь по-вашему, сознаюсь! - Ага, говорит, давно бы так! Ну, в чем сознаешься? - А я говорю: рейштаг поджог! Тут он кэ-эк вскочит, кэ-эк развернется, да кэ-эк даст мне... И говорит: - Пошел, сукин сын, обратно в камеру! Я тебя в тюрьме сгною! - А я чем виноват? Что ни день слышу кругом разговоры, ищут виноватого, кто рейштаг поджог, дай, {183} думаю, признаюсь, авось он от меня отстанет. А он меня - по морде...
Этот рассказ привел меня в восторг, потому что случай Анюшкина типический случай. Ведь его поджог "рейштага" - совершенно то же самое, что шпионаж Гоги, что мой организационный центр. Разница лишь в том, что Анюшкин вздумал сознаться в поджоге рейхстага (за что и получил по морде), а мы не могли сознаться в поджоге (за что и получили ссылку или лагерь). Но все же, когда меня в Новосибирске или в Саратове спрашивали, за что я попал в ссылку я неизменно отвечал формулой Анюшкина:
- За то, что рейштаг поджог!
Так ведь оно и было в действительности... Но однако - пора попрощаться с ДПЗ и пора оттуда отправляться в ссылку.
Примечание: Эта главка вписана в текст "Юбилея" уже после саратовской ссылки и московских тюрем.
{184}
ССЫЛКА.
(Писано в Кашире в 1937 году.)
В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!
"Горе от ума".
I.
В тюрьме считаешь не месяцы и недели, а дни. Наступил день моего сидения двести девятнадцатый. Какая бессмысленная трата времени! И сколько же за это время я сделал бы, работая над Салтыковым и Блоком! Впрочем, корректуры V-гo тома Блока были как-то в марте доставлены в мою камеру и вернулись в издательство (где были напечатаны с дикими ошибками), оба раза пройдя, конечно, через тщательный просмотр следователей. Вряд ли А. А. Блок мог предугадать, в каком месте злачном, месте спокойном будут правиться корректуры "Двенадцати" и "Скифов", революционных его поэм!
9-го сентября, после обеда, я был вызван на свидание; было два часа дня. В разговоре В. Н. сообщила мне, частью прямо, частью обиняками ("да и нет не говорите, черного и белого не покупайте"), что следователи предложили ей приготовить для меня вещи в дорогу: деньги, платье, белье, продукты. Она приготовила все это и перевезла чемодан к знакомым, как раз напротив ДПЗ, чтобы сразу передать его мне, лишь только будет назначен день отъезда; о нем следователи обещали предупредить ее заранее. Так как свидания всегда происходили в присутствии третьего лица, восседавшего между нами, то никаких других {185} подробностей узнать не пришлось. Я вернулся в камеру, почитал, поужинал и улегся спать с книгой в руке, соблюдая предписанный доктором "постельный режим".
Был седьмой час в начале, когда в камеру вошел "корпусной" и сказал: "Собирайтесь!". Неужели же будут ремонтировать и четвертый этаж? Но нет: "корпусной" стал производить тщательный обыск собираемых мною вещей; значит дело не в переводе в другую камеру. Наконец, вещи были просмотрены и сложены; меня повели по паутинным галерейкам вниз, а потом в комендатуру. Там, кроме дежурного коменданта, находился еще некий нижний чин (с двумя "шпалами" на воротнике) и двое мордастых конвойных из "войск особого назначения", в полном походном вооружении, с винтовками и сумками. Дежурный сказал мне: "Прочтите и распишитесь". Я прочел и расписался. В бумажке стояло, что имя рек высылается в Новосибирск сроком на три года, считая со 2-го февраля 1933 года. - Дежурный продолжал: "Поедете со спецконвоем. Поезд отходит в восемь с половиной часов вечера".
Я очень удивился, - хотя пора бы, кажется, было привыкнуть к "глубокому уважению" и "юбилейным чествованиям", - и спросил:
- А приготовлены для меня, по предложению самих же следователей, вещи и деньги?
- Надо поторопиться, - невозмутимо ответил дежурный комендант, взглянув на стенные часы.
- Но как же я поеду в Новосибирск без вещей, без еды и без денег? настаивал я.
- Поезд отходит через час с четвертью, - по-прежнему невозмутимо ответил дежурный, очевидно глухой от рождения. Тогда я повернулся к "двум шпалам" и повторил ему свои вопросы.
- Мне об этом ничего неизвестно, - мягко ответил он. - Мне поручено доставить вас в Новосибирск, но ничего не сообщено ни о каких деньгах и {186} чемоданах. Впрочем, о продовольствии не беспокойтесь: вот вам приготовлен на дорогу паек на пять дней.
На столе лежало - полтора "кирпичика" хлеба, три больших селедки, маленький пакетик с сахарным песком.
- Все это прекрасно, - сказал я, - и по-видимому я не умру от голода в дороге. Но как быть в Новосибирске - без вещей, без знакомых и без денег?
- Знаете, столь же мягко ответили "две шпалы", - в самых трудных положениях люди как-нибудь да устраиваются. Не пропадете и вы в Новосибирске.
