- Да, но тогда они выдавали себя за революционеров, за представителей нового, прогрессивного и даже пролетарского искусства, - голос у старика мягкий, певучий, отчего речь кажется медленной, вдумчивой. В зубах - погасшая трубка. - Хотя и теперь много кричат о новом, - продолжал Камышев, - «новая обстановка», «новая ориентация», «переоценка ценностей»...
- Прибавьте к этому «реванш», - вставил Владимир, но Камышев продолжал свою мысль: видно, очень ему хотелось отвести душу.
- В одном журнале статейку напечатали: требуют открыть в Москве музей так называемого нового западного искусства, то есть музей эстетско-формалистического кривлянья. В свое время в Москве был такой, - пояснил Камышев. - Снобствующий купчишка Щукин открыл. А зачем нам такой музей? В Москве еще нет музея советского искусства. В Третьяковке теснимся.
Все это, говорят, нужно молодежи: дескать, пусть знакомится с прошлым, поскольку формализм - это уже история и никакой тут борьбы не должно быть. Какая трогательная забота о художественной молодежи! Я знаю, это идея Барселонского, он давно с ней носится как с писаной торбой. Предлагает поставить этот вопрос на президиуме Академии. Вот я и думаю: ну, дадим им эту «свободу», откроем музей Синьяка и Сезанна, а ты думаешь, они успокоятся? Палец дашь - руку откусят. Третьяковку, может, и не рискнут закрыть, зато Шишкина и многих других народных художников из залов повыбросят. По-ихнему, это уже не искусство. Им только дай волю, они и Художественный театр закроют, чтобы чеховским да горьковским духом не пахло. Уже и теперь на сцену МХАТа тянут всякую пошлятину. Смотреть противно. Ты читал их статьи о театре? Мол, МХАТ - не Горького, не Станиславского, не Чехова, а Виктора Франка. Слыхал такого драматурга? Тоже наследник мхатовских традиций... Традиции растерять легко, особенно если к этому стремишься.
Он замолчал, нахмурился, глаза вдруг сделались сердитыми, брови сошлись в одну линию, на лицо точно туча нашла:
- Переоценка ценностей, реванш... И переоценивают везде, где только можно. Даже в Большой энциклопедии...
- Выходит, вы согласны со мной, что трудно нам? -спросил Владимир.
Не ответив Владимиру, Камышев продолжал:
- Дряни всякой много в ногах путается. Народ оценит, всех на свое место поставит. У народа глаз правильный. Время - самый справедливый судья. В жизни ведь разное бывает: бездари и авантюристы могут при жизни в гениях ходить, даже не подозревая, что эдак лет через пять их имена забудутся и не вспомнятся.
- Но для этого нужно, чтобы «глаз народа» мог увидеть хорошие произведения, - возразил Владимир. -Сколько тратится сил на борьбу с этой дрянью, чтобы про -биться на суд народа! Я говорю о молодежи, о первых ее шагах. Потом-то бывает легче...
- Легче? Нет, и потом не бывает легче. Ты думаешь, меня не трогают?
- Вас они боятся.
- Боятся? Не очень. Анонимками одолели. Куда только не пишут и чего только не сочиняют! И пьяница, и развратник, и вор, и убийца, и бог знает кто я и что. А все с той поры, как была напечатана в «Правде» моя статья против эстетов и космополитов. Тогда и начали пускать сплетни, анекдоты, сочинять небылицы. А до статьи я был всем хорош, фимиам курили, пятки лизали. А чего греха таить, мы это любим, есть у нас такая слабость.
Старик, словом, разоткровенничался. Он смотрел на Владимира доверительными глазами, из которых светилось нечто озорное и залихватское.
- Подумайте, Михаил Герасимович! - заклинал его Владимир, - речь ведь идет о судьбе искусства! Подумайте, в какое время мы живем. Мне иногда кажется, что многие не понимают опасности, которую представляют эстетство и формализм. Кто они такие, эти эстеты? Что они дали нашему искусству? Ни одного подлинного таланта. Все поддельное, выдуманное, раздутое. Чьи имена написаны на их знамени?
Поймав на себе добродушную, снисходительную улыбку Камышева, Владимир обидчиво замолчал. А старик, положив ему на плечо свою крепкую мужицкую руку, сказал:
- Это ты правильно подметил: советское реалистическое искусство они не любят, боятся его. Их тянет к космополитизму, к тому, что без национального запаха и вкуса, без цвета и без души. Вот тебе наглядный пример: сравни творчество Пластова и Барселонского. Я не поклонник таланта Пластова. Неровный он. Но художник большой, с душой, и народ его понимает. А почему? Потому что и Пластов понимает народ. Умеет передать мир таким, каким чувствует и воспринимает его русская душа. А картины Барселонского простой человек не понимает; в них души нет. А уж на что Барселонский старается быть ни на кого не похожим! Мудрствует, подделывается под народ. Но подделка ведь называется фальшивкой!
- Услыхал бы вас Барселонский!
