- Зачем вам, Александр Михайлович, шарахаться от одного берега к другому. Ведь это тоже «культ».
- Да это все Андрей Иванович, он посоветовал, - словно оправдываясь, ответил он.
С А. И. Еременко они были в приятельских отношениях, и, конечно же, Еременко, как лицо заинтересованное, подал идею этой картины. Но надежды не оправдались. Картина на выставку не попала и так же, как «Первая Конная», «Деревенская баня», «Выстрел в народ» (выстрел Фани Каплан) и другие большие полотна, покоилась в мастерской художника невостребованной. Хрущев его не замечал.
- Оставьте Хрущева Налбандяну.
- А что, Дима пишет? - ревниво полюбопытствовал он.
- Уже сотворил. Похлеще вашего.
А дело было так. Однажды, проходя по улице Горького, у памятника Долгорукому я встретил Д. А. Налбандяна.
- Где ты пропадал? Я видел твою книгу о Вучетиче, -заговорил Дмитрий Аркадьевич. - У меня для тебя есть идея. Зайдем ко мне. Посмотришь мои новые работы.
Мастерская Налбандяна тут же рядом. Об идее его я догадывался. И не ошибся. Уже в лифте он предложил мне написать о нем монографию, «как о Вучетиче». Я деликатно уклонился, сославшись, что всецело занят работой над романом. Но это не помешало Дмитрию Аркадьевичу открыть бутылку «Киндзмараули». В центре мастерской стояла уже вставленная в помпезную раму огромная картина: Хрущев восседает в кресле в своем особняке на Воробьевых горах, розовый, самодовольный. А из окна открывается панорама Москвы. Написано броско, по-налбандяновски.
Я мельком взглянул на это полотно и ничего не сказал. Тогда он спросил:
- Ну как? Что тебе не нравится?
- Сталин у тебя был поинтересней, почеловечней, -обронил я.
Об этой встрече с Налбандяном я и рассказал Александру Михайловичу.
- Да ведь он... его мать, попросил на время положить у меня в мастерской свой холст с Лениным. Полгода прошло, а он... мать его... и не думает забирать, - вдруг взорвался Герасимов, поразив меня и «матюками», которые я слышал от него в первый и в последний раз, и недружелюбным отношением к «Диме». Когда я об этом рассказал Вучетичу, тот расхохотался, говоря: «Столкнулись два служителя культа. Ревность, дорогой, штука злая».
Уход с высокого поста образовал вокруг Герасимова пустоту. Привыкший всегда находиться на виду, среди людей, он вдруг почувствовал тягостное, мучительное одиночество. Он часто приезжал ко мне и подолгу обстоятельно рассказывал о прожитом. Он был хорошим собеседником, слушать его было интересно. Он был резок, иногда беспощаден в оценке знакомых. Самым ругательным словом у него было «дерьмо». В бытность Ворошилова Председателем Президиума Верховного Совета Александр Михайлович хлопотал перед ним о назначении пенсии старому художнику - своему подмастерью. Дело двигалось медленно, а Герасимов по старой дружбе с Климом проявлял настойчивость и часто напоминал главе государства о своей просьбе. Наконец, при очередной встрече Ворошилов сообщил:
- Ну, Сашка, можешь поздравить своего помощника с пенсией: подписал я на него бумагу.
- Спасибо, милый, порадую.
«Милый» - это было неотъемлемое у него слово при обращении к кому бы то ни было. Как у маршала Б. М. Шапошникова «голубчик».
- Он что, стоящий художник? - полюбопытствовал Ворошилов.
- Художник он - дерьмо, но человек добрый и уже в летах, - откровенно ответил Герасимов.
- Так что же ты мне голову морочил, все уши прожужжал, - деланно возмутился Ворошилов.
После поездки в Индию, - с ним ездил еще художник Ф., которого Герасимов недолюбливал, - Александр Михайлович позвонил мне и пригласил зайти к нему и посмотреть на итоги его командировки в «страну чудес». Там он написал отличный портрет Дж. Неру и много этюдов. При встрече я спросил:
- Александр Михайлович, прошел слух, что ваш коллега (я назвал фамилию художника Ф.) утонул в Ганге.
- Вранье. Не мог он утонуть, даже если б и захотел.
- Это почему же?
- Дерьмо не тонет, - ответил он с серьезным видом. Он был остер на язык, остроумен и находчив. Пожилой художник Г. ехал в Крым на отдых с молодой женщиной и скончался в пути в вагоне в двухместном купе. Когда об этом случае сообщили Александру Михайловичу, он ревниво заметил:
- Вот ведь ирония судьбы: художник дерьмо, а умер, как Рафаэль.
Однажды его пригласил к себе на дачу тогдашний министр культуры П. К. Пономаренко, водил по комнатам, похвалялся библиотекой, биллиардной, спрашивал:
- Ну как вам нравится моя обитель?
- Нравится. Славное имение. Вам бы еще дюжину крепостных, и все было бы, как надо.
5 ноября 1960 года мы с Павлом Судаковым навестили Александра Михайловича в Кремлевской больнице. Он много говорил об искусстве Италии, Франции, о музеях этих стран, с восторгом отзывался о живописи Цорна, Курбе. Когда я спросил его, помнит ли он автопортрет Лебрен, он оживился, в глазах сверкнул блаженный огонек, произнес:
- Бесподобная работа!
Павел спросил, что, по его мнению, нужно, чтоб как-то поднять наше изобразительное искусство?
Герасимов подумал, а потом ответил:
