- Смотря как исследовать, - усмехнулся Машков. - В монографии можно так отстегать художника, что он своих не узнает. И сделать это можно с доброжелательной улыбочкой. Хотите примеры? На днях я прочитал такую монографию о Репине. Критик, правда, именует живописца и великим, и гениальным, и в то же время утверждает, что идея «Запорожцев» - это физиология смеха, а тема «Парижской коммуны» оказалась для Репина непосильной и он с ней не справился. И как итог всему этому - вывод: у Репина вовсе не было воображения... Вот вам и гений!
- Я знаю, о чем идет речь, - нетерпеливо перебил Винокуров. - Талантливая монография. Вы, к своему несчастью, не поняли ее.
- Все может быть, - смиренно согласился Машков. -Николай Николаевич, пожалуйста, достаньте том, вон на той полке.
Пчелкин проворно достал толстую книгу. Владимир начал быстро листать ее:
- Вот, черным по белому написано: «Здесь мы подходим к самому существенному моменту репинского творчества...» Слушайте же, в чем заключается существо гениального Репина: «...отсутствию воображения не только в “Запорожцах” и “Николае”, но и вообще во всем искусстве Репина».
Сунув книжку в руки Пчелкина, Владимир повернулся к Винокурову и спросил резко:
- Как же вы прикажете понимать? Гениальный художник Репин без воображения! А знает ли автор этой монографии, что без воображения вообще нет искусства? Где кончается воображение, там начинается холодное ремесленничество. Это же школьникам известно!
Винокуров молчал, что-то соображая. Влажные губы его тревожно вздрагивали.
Пчелкин сказал примирительно:
- Тут, Семен Семенович, действительно что-то напутано. Володя правильно подметил. Должно быть, редакторская небрежность.
Николай Николаевич умел улаживать неприятные споры. Владимир не пошел на компромисс:
- Репин в защите не нуждается, но хватит дурачить нас подобной писаниной...
С этой минуты между Машковым и Винокуровым установились явно недружелюбные отношения.
Пчелкин, желая замять неприятный инцидент, вовремя подсунул Владимиру свои рисунки, а Семену Семеновичу - какой-то альбом. Прошло две-три минуты, и Машков уже восторгался:
- Да это же прелесть! Ты - маг, а не художник! - Николай Николаевич Пчелкин был и в самом деле отличным рисовальщиком. Однажды во время его персональной выставки один рабочий оставил в книге отзывов такую запись: «Вот это художник! Я никогда раньше не знал, что обыкновенный пятикопеечный карандаш может с такой силой выражать наши чувства: радость и горе, ненависть и любовь». Пчелкин гордился этим отзывом больше, чем похвалой своих старых учителей. Польщенный похвалами Владимира, он пожаловался:
- А Еременко эти рисунки не нравятся. Говорит - безделушки...
- Капитан Еременко? - переспросил Винокуров с гримасой пренебрежения. - Все грековцы таковы. Ведь это их начальнику принадлежит крылатая фраза: «Хватит писать беспартийные березки!»
- Глупый анекдот, Семен Семенович, - мягко возразил Пчелкин. - В студии Грекова творческий коллектив талантливый. - И, обернувшись к Владимиру, перевел разговор на другое: - Ты видел выставку Тестова?
Вместо ответа Владимир сказал:
- Меня возмущает ажиотаж, поднятый истеричками от искусства по поводу этой выставки.
- Ну, а сама выставка? - настаивал Пчелкин.
- Ничего особенного, - отвечал Владимир.
- А Борис Юлин в восторге, - сообщил Пчелкин чужое мнение, скрывая, таким образом, свое собственное.
- Тестов - превосходный колорист, - тоном, не допускающим возражений, сказал Винокуров. - Другого такого у нас нет. А Борис Юлин - ученик Тестова. Юлин еще молод, но талант большой и оригинальный.
Владимир вспомнил полотна Тестова: гнилые сараи, зеленые щеки, оранжевые волосы - и с ожесточением подумал: «Так вот что мило вашему сердцу, уважаемый критик». Хотелось об этом сказать Винокурову, но Владимир сдержался: такого словами не прошибешь. Взглянув на Пчелкина, в его светло-карие с крапинками глаза, озорные и вызывающие, Владимир понял: «Подтравливаешь, как петуха, ради потехи. Не дамся! Не доставлю тебе удовольствия». Однако ж обидно, что Винокуров будет анализировать творчество Пчелкина, которого Владимир искренне уважал.
Николай Николаевич увлек гостей во вторую, более просторную комнату. Здесь было очень светло. На мольберте стояла большая картина: «Горький на Волге», написанная маслом. Владимир знал, что Пчелкин давно работает над ней, но еще ни разу не видел ее.
Горький был изображен в профиль. Он стоял на высоком зеленом берегу с березками и задумчиво смотрел вдаль, на Волгу. Сухая, высокая, угловатая фигура в белой косоворотке, темных шароварах и в тяжелых сапогах. Через плечо - пиджак. Волосы длинные, жесткие, падают на виски и затылок тяжелой гривой.
Владимир и Винокуров присели перед картиной и минуты три молчали. Пчелкин ждал.
- Превосходно! Великолепно решен образ Горького, -высказался наконец критик и вытер платком лысину.
Пчелкин предугадывал такой отзыв и не очень верил в его искренность. Он ждал мнения своего ученика, а тот все еще щурился на картину и молчал, покусывая губу. Пчелкин не вытерпел:
