- Перестань, Боря! - прикрикнула на него Диана. Иванов-Петренко сказал примирительно:
- Репида, несомненно, талантлив. Однако есть серьезное «но». - Он глубоко засунул руки в карманы пиджака и, приподнявшись на носках, глубокомысленно изрек, глядя куда-то вверх: - Это «но» ему мешает и может его погубить. Андрей Репида еще не нашел своего голоса. В нем нет самостоятельности, нет той струнки, без которой... - Осип Давыдович споткнулся и беспокойно взглянул на Пчелкина, - без которой не может быть, если хотите, настоящего таланта. И ты, пожалуйста, не спорь. - Последние слова относились к дочери, которая, как показалось Пчелкину, и не собиралась возражать. Выждав паузу, Осип Давыдович продолжал: - «Молдавская сюита» - всего лишь ловкое подражание. Разве вы не почувствовали? - повернулся он к Пчелкину. - Репида еще переживает влияние «Могучей кучки».
«Что ж, это неплохо», - подумал Пчелкин, а вслух сказал:
- Я, к сожалению, не читал вашей статьи о Репиде, но традиции «Могучей кучки», как я понимаю, не так уж плохи...
- Дорогой Николай Николаевич! - Осип Давыдович снова приподнялся на носках. - Мы говорим о разных вещах. Традиции традициями, а искусство, как и все в мире, не стоит на месте. Наша бурная эпоха требует новаторского языка в искусстве. Новое содержание мы не можем выражать старыми формами. Мы должны быть новаторами.
С этим Пчелкин не мог согласиться, но у него не было желания спорить с критиком, который собирался писать о нем статью в энциклопедию. И он промолчал.
- Если уж говорить о творческом подражании, - примирительно заговорил вновь Осип Давыдович, - то нашей музыкальной молодежи в первую очередь надо иметь в виду советскую музыкальную классику.
- А есть она? - грубо перебил его Кирилл Маркович. Скулы на его квадратном лице задвигались. Иванов-Петренко сморщился.
- В той мере, в какой мы привыкли ее считать: Маяковский, Глиэр, Прокофьев, Шостакович - наши, так сказать, ведущие композиторы...
- Ведущие, ведомые... - передразнил Кирилл Маркович. - Все это вздор, чепуха! Нет у нас ни ведущих, ни ведомых. Как и вообще нет большого искусства. А то, что вы, Осип Давыдович, называете классикой, - это детский лепет.
- Скучный нигилизм, - произнесла Диана, прикрывая ладошкой зевок. Она полулежала на диване в тонком шерстяном халате, положив под острый локоть маленькую плюшевую подушку.
- Вы, Кирилл, чем-то озлоблены, - заметил с преувеличенным удивлением Иванов-Петренко. Он слишком хорошо знал собеседника и других слов от него не ожидал, но сегодня он должен был считаться с присутствием в «салоне» постороннего человека - Пчелкина.
Чтобы замять ненужную распрю, Вика перевела разговор на другую тему.
- У Фимы большое горе: худсовет провалил его сценарий о Чайковском. Да ты не расстраивайся, - посоветовала она Ефиму. - Свои шестьдесят тысяч получил и ладно. Что тебе еще надо, тебе, презирающему почести и славу?
Вика явно подтрунивала над Яковлевым, но более откровенно и потому менее безобидно, чем это делали все остальные в этом доме. Здесь подтрунивали и над Викой, и над братцем Юлина Кириллом, реже над Борисом и Дианой. Здесь знали истинную цену друг другу, хотя и не говорили об этом вслух - нужды не было.
- О Чайковском? Это интересно! - Пчелкин оживился. - Я представляю этот фильм как праздник музыки. В нем должна быть душа русского народа, понимаете, этакая «поэма», а не просто биография композитора, как это часто бывает у нас в фильмах о великих людях.
Яковлев промычал что-то неопределенное, потом заговорил громко:
- Можно по-всякому делать фильм. У меня собран богатейший материал...
Диана вспорхнула с дивана, села за рояль и заиграла «Пятый концерт» Бетховена. Кончив, лихо повернулась на вертящемся стуле в сторону Яковлева.
- Ну как, Фима?
- Чайковский есть Чайковский. - Девушки переглянулись, ухмыльнулись, но смолчали. А Иванов-Петренко серьезно посоветовал Яковлеву:
- Бросьте, Ефим, к черту музыку и кино. Это не ваше амплуа. Пишите стихи. Вы рождены для поэзии. Прочтите-ка нам что-нибудь свое. - И, обращаясь к Пчелкину, пояснил: - У него есть дивное стихотворение. Как это?..
«...Давил клопов, что пахнут коньяком,
И пил коньяк, воняющий клопами».
- Это кто ж так делал? - прикинувшись наивным, полюбопытствовал Пчелкин.
- Лирический герой, конечно, - быстро ответил Осип Давыдович. - К сожалению, у нас некоторые хотят ставить знак равенства между лирическим героем и автором. Смешно и глупо. Нет, Ефим, вы прочтите это ваше... «Ко вселенной»...
«И когда догорит запад розовый,
Грустно станет мне... Но потом Я утру свои жгучие слезы Неба синего плащ-лоскутом.»
Великолепный образ! Философский.
- Время философской поэзии либо уже прошло, либо еще не наступило, - лениво сказал Яковлев. - Сейчас у нас господствует псевдонародная поэзия Исаковского.
- Что ж, Исаковский, по-моему, хороший поэт. - Робко заметил Пчелкин.
- Раешник! - поморщился Яковлев.
Пчелкин не мог решить про себя: спорить ему или промолчать. В душе он не был согласен с Яковлевым, который продолжал высокомерно:
