А Еременко решил прошибить стену, разрушить и развеять по ветру ее прах. Не головой, конечно. Хотя он еще не знал, как это сделать, но он был непреклонен в своем решении бороться, потому что, по его убеждению, «салон» Осипа Давыдовича - это гнойник, который надо вскрыть. Конечно, он и не думал, что бороться придется в одиночку, он знал, что за ним стоит большинство, что винокуровых ничтожная кучка. Хотелось прежде всего поделиться с Владимиром Машковым своими мыслями, рассказать о «салоне» Иванова-Петренки. Но Владимир был далеко, в колхозе. Павел и Карен? Но они сейчас слишком заняты своей картиной, и, потом, Окунев как-то смотрит на все эти вещи равнодушно. Его девиз - только работать. Работать и еще раз работать. А там хоть трава не расти. Он старался быть в стороне от борьбы, от принципиальных споров, считая их групповщиной.
Поэтому первым, с кем поделился своими мыслями Еременко, был начальник студии имени Грекова.
Этот пожилой непоседливый подполковник выслушал своего подчиненного на редкость внимательно и вопреки своему обычаю ни разу не перебил его. Только когда Еременко произнес последнюю фразу своего рассказа: «Меня это волнует и пугает», подполковник, покусывая карандаш - это была его привычка, - заметил:
- Волнует - понимаю. А вот пугает - чепуха. Нашел кого бояться.
- Ну все-таки...
- Да все вы преувеличиваете. Уголовников тоже некоторые слабонервные считают и сильными и храбрыми. А на самом деле это не так. И Оська (так он называл Осипа Давыдовича) тоже строит из себя непобедимого и всесильного. Пугает. А почвы-то под ногами у него и нет.
Подполковник сверкнул круглыми глубоко посаженными глазами, по худому болезненному лицу пробежала тень торопливой мысли. Неожиданно он предложил Еременко:
- А давай с тобой вместе статью напишем?
- О чем?
- О батальной живописи и о тех, кто мечтает о ее отмирании.
Еременко ответил не сразу. Задумался над серьезным предложением начальника. А тот продолжал:
- О воспитания патриотизма, об искусстве, которое зажигает сердца.
- Они говорят - общечеловеческие страсти.
- Старенькие космополитические реквизиты. Опять Оська решил в них нарядиться, - пояснил подполковник, который знал Осипа Давыдовича еще со времен АХРРа1.
- А мы скажем о советском патриотизме, - добавил Еременко, в голове которого уже созревал план интересной статьи.
- Да, о патриотизме. Правда, Оська и К° называют это «квасным патриотизмом».
И это несколько небрежное «Оська» делало в глазах Еременки Осипа Давыдовича совсем нестрашным и не таким уж всесильным. А подполковник тем временем достал из ящика письменного стола пачки старых журналов и газет со статьями Иванова-Петренки, Барселонского, Винокурова, испещренными красным карандашом.
- Вот здесь их кредо, здесь их лицо. А мы расскажем читателю, кто они такие и чего хотят, - сказал подполковник.
- А кто напечатает такую статью? - поинтересовался Еременко.
- «Красная звезда», - ответил подполковник.
А «салон» в это время был похож на потревоженный муравейник. Говорили все, кроме Яши Канцеля, и никто никого не слушал.
- Непостижимая ограниченность! - торжествующе и возбужденно восклицал Иванов-Петренко. - Реализм - Репин, Репин - реализм. Как будто весь реализм клином сошелся на Репине. Да если хотите, Репин и не такой уж гигант. Серов как художник выше Репина на две головы, тоньше и умнее. Константин Коровин и Врубель ушли вперед от Репина. Живопись Фалька - это уже новое слово...
- Браво, браво, Осип Давыдович! - дурашливо захлопал бледными руками Яковлев - Блестящий монолог! Но, к сожалению, немножко запоздалый, зрители ушли. А для нас он, увы, не нужен.
- Как сказать, - со значением отозвался Юлин, -Яша, наверно, придерживается иного мнения. - Он вытянул свои полные розоватые пальцы и стал внимательно рассматривать ногти.
Все взоры выжидающе обратились к Яше. Канцель негромко сказал:
- Борис имеет скверную привычку отвечать за других.
- А разве я неправ? - Юлин бросил на Яшу испытующий взгляд, в котором за игривым озорством просматривался вызов.
Остальные наблюдали за ними, изредка и тайком переглядываясь между собой.
Якову показалось, что обитатели этого «салона», связанные между собой чем-то общим, пока неуловимым для него и еще не совсем осознанным, в то же время недоверчиво следят друг за другом.
Иванов-Петренко подошел к Канцелю, стал с ним рядом, положил руки на бедра - это была его излюбленная поза - и, выставив подбородок, мягко, по-отечески, спросил:
- Что с вами происходит, Яша? Какая-нибудь неприятность? Вы в последнее время какой-то задумчиво-стесненный, все время молчите.
Канцель через силу улыбнулся и молча пожал узкими плечами.
- Ну, это не совсем так, Яша сказал свое слово об энциклопедии, - с подначкой заметил Яковлев.
- А тебе не понравилось? - Иронический взгляд Канцеля кольнул Яковлева и задел Юлина.
