— Настолько особые, что расставание разрывало нам сердца. Я в то время ещё не был царём, но лишь «царским братом», в моём ведении были все Рехи-Хет Авариса, все художественные мастерские и промыслы. Я мечтал о том, чтобы Бакенсети не услали слишком далеко, и просил об этом. На решение совета повлиять нельзя, но воля истинного чувства у нас учитывается. Бакенсети отправили в Мемфис, так что мы могли встречаться довольно часто. Я навещал его, он наведывался в столицу. Кстати, о том, насколько уважаются в Аварисе чувства человека, можно видеть хотя бы по Тнефахту, отлично тебе известному. Он учился вместе с Бакенсети и был предан ему, но в силу болезненной своей тучности не мог рассчитывать на многое в этой дружбе. Ценя эту привязанность, как и всякую искреннюю привязанность, Тнефахта сделали визирем в Мемфисе, и он доказал, что его оценили правильно.
— Он предал отца... князя. Он поклонился двойнику.
— По моему приказу. Мы дойдём ещё до этого. Слушай же дальше. Будучи истинным сыном Авариса, Бакенсети не мог быть настоящим правителем египетского города. Настоящий правитель должен иметь жену и детей, иначе его власть не признает народ, обзовёт его «нечистым», отринет душой, и никакая конница тут не поможет. И вот тогда из числа здоровых и сообразительных малышей, что находились в воспитательном доме, выбрали тебя. Просто по жребию, наугад. Так ты стал сыном князя Бакенсети. В том возрасте, когда ребёнок ещё не смыслит и не помнит себя.
Апоп обдуманно замер, ожидая здесь вопроса, и получил его:
— А моя мать?
— Ты правильно спрашиваешь. Аа-мес никакая тебе не мать, конечно. Она одна из дочерей великого гарема и служит Аварису так же, как и прочие его дети. Её назначили твоей матерью и женой Бакенсети, хотя она не была ни то ни другое. Ты рос, Аа-мес исправно исполняла свою обязанность. По традиции таким жёнам дозволяются небольшие тайные приключения, но она была целомудренна, как жрица, почти десять лет содержала себя в полной чистоте, что не могло не отравить её разума. Это волновало тех, кто наблюдал за таким положением, но тут уж ничего нельзя было поделать. Встреча с Рехом, ночным заместителем князя, превратила её в коварное и опасное существо, обуреваемое самыми фантастическими планами. Об этом догадались слишком поздно. Она задумала...
— Тнефахт рассказал мне.
Квадратная голова несколько раз согласно кивнула:
— Ты, конечно, поинтересуешься, для чего нужны такие заместители, как Рех.
— Тнефахт сказал мне, что есть глупое поверье в египетском народе: пока правитель плодоносен, то и царство устойчиво.
Апоп опять кивнул:
— Да, до некоторой степени приходится всё же считаться с обычаями страны, которой, кажется, овладел полностью. Народ может дать разбить свою армию, стерпеть осквернение храмов, но сберечь в целости свои самые нелепые заблуждения.
Избавленный от необходимости произносить в этом месте всё разъяснение полностью, Апоп остановился, мысленно высматривая дорогу, по которой пустить свой рассказ дальше.
Мериптах спросил так, словно не слушал предыдущего объяснения:
— А моя мать?
— Я же сказал. А, ты хочешь знать, кто твоя настоящая мать? Это никому не ведомо. Она где-то там. В гареме. Среди сотен других. Была когда-то. В дни, годные к зачатию, к каждой женщине входит много мужчин, чтобы осталось неизвестным, кто отец ребёнка. Кроме того, когда женщина рожает, то ребёнка у неё сразу забирают. В воспитательном доме ей дают кормить совсем чужое дитя, для освобождения от молока. А у младенца, как ты сам понимаешь, совсем уж нет никакой возможности запомнить свою родительницу. Неизвестно даже, жива ли она, женщина, родившая тебя. Поэтому можно смело утверждать — уже никто и никогда тебе не откроет её имени. Единственный человек, знавший его, погиб не так давно в Фивах.
Апоп снова переменил позу:
— Ты не хочешь спросить, кто это?
Мериптах тяжело, не по-детски вздохнул:
— Я знаю кто.
— Верю. Мне говорили, что ты чрезвычайно сообразителен.
— Его убили за то, что он знал имя моей матери?
— Это было одно из его прегрешений, но не главное.
— Какое же было главное?
Теперь вздохнул царь:
— Он узнал, кто он по отношению к тебе.
— И кто же?
— Он твой отец. Настоящий отец. По крови.
Рот мальчика медленно и широко открылся.
— Мегила мой отец?!
— Да.
— И его за это убили?
— Насколько я знаю, его казнили за обвинение в мужеложстве. Сказать по правде, я оценил издевательскую изобретательность этого замысла. Яхмос явно превзошёл мои ожидания. Я всегда считал его злом меньшим, чем Аменемхет, но, возможно, ошибался.
— Но при чём здесь мужеложство?
Апоп усмехнулся:
— В данном случае ни при чём. В этом и издевательство. Исхитриться применить этот закон в случае, когда преступления такого ни за что быть не могло, для этого нужен ловкий ум.
Мериптаха не интересовал этот извив темы, он ловил отбившуюся мысль. Тёр одной ладонью колено, другой висок.
— Мегила мой отец. Отец?