Щегол возился у стены, постукивая чем-то деревянным. Потом поднялся, подошел к Нургидану. Тот напрягся, но Щегол лишь тронул его за рукав:
– Идите, куда веду… осторожнее, здесь крутые ступеньки!
Бешенство ушло, сменилось отчаянием, тоской, горьким стыдом. И злостью – даже не на идиотов, которые посмели помыслить такое про него, Шенги… нет, злостью на себя, дурака! Знал же свою вспыльчивость, пробовал с нею бороться. Но чтоб так разбуяниться!..
Сейчас-то Охотник понимал, что нужно было выслушать холодно и спокойно тот бред, который с серьезным видом нес дознаватель. Постараться разумно и дотошно найти прорехи в лживой сети его доводов.
Вместо этого – скамья, изломанная в щепки о спины тюремщиков, и стол, перевернутый на дознавателя. Что, разумеется, очень, очень приблизило торжество справедливости… хорошо еще, этим зрелищем не любовались ни ученики, ни Лауруш.
Увы, Шенги понимал: вернись время вспять, он вновь не сумел бы сдержаться.
Потому что самым мерзким было даже не обвинение. На него-то Шенги не очень обиделся. Всего-навсего обозвал дознавателя поганым отродьем Болотной Хозяйки и пропахал когтями стол перед ним.
Нет, драка случилась, когда тщедушный ублюдок, способный, видите ли, чуять магию, сообщил дознавателю, что у арестованного на груди – талисман огромной силы. Нельзя, мол, такую вещь оставлять заключенному. Кто знает, каких он здесь чудес наворочает!
И когда рука стражника потянулась к цепочке на шее Шенги… вот тут-то все и началось!
Сильный талисман? Еще бы! А когда-то был еще сильнее – до того как неведомые маги разделили его на три части. И части эти странствуют по мирам, выполняя любое желание того, к кому попадут в руки. Одно-единственное. Главное.
К Шенги осколок талисмана попал после того, как он, еще девятнадцатилетний парнишка, заблудился в Подгорном Мире. Какой это был позор! Но это не повторится: талисман в любой миг покажет Шенги мир вокруг, словно карту…
То есть мог показать, пока цепочка не была сорвана с шеи…
Шенги застонал. Острая боль потери, глухая тоска была даже сильнее обиды от несправедливого обвинения, сильнее стыда за свое неразумное буйство.
Но душу тяготило еще что-то. Сквозь мучительные воспоминания пробивалось другое чувство, донельзя знакомое и привычное. То, без чего не выжить в Подгорном Мире. То, что начинает вырабатываться еще в ученичестве и живет в Охотнике до его последнего дня.
Ощущение близкой опасности.
«Шкурой чую», – говорила Ульнита-напарница. А Шенги чуял – кровью. Близкая беда тугими толчками отзывалась в жилах, быстрее гнала кровь, тупыми молоточками постукивала в висках.
Но какая опасность может ждать среди ночи человека, запертого в тюремной камере? Откуда она возьмется? Из крысиной норы вылезет?
Вот утром – это да… Утром – допрос. Вероятно, с пыткой. Придется терпеть и доказывать свою правоту. Спокойно, сдержанно доказывать, без вчерашней дурости…
Нет. Молоточки в висках бьют все нетерпеливее. Не вечер принесет беду – ночь!
Шенги оценивающе оглядел камеру. Небольшая – шагов этак на шесть в длину и ширину. Под потолком – крошечное окошко, забранное решеткой. Вместо одной из стен – решетка, она же дверь. Каждое движение узника видно из коридора. И один раз по этому коридору уже прошли, позевывая, два стражника.
Шенги сидит не на голом полу и не на охапке прелой соломы: для него в камеру принесли матрас. Похоже, таких излишеств узникам не полагается, это уж его уважили. Кроме матраса, в камере только кувшин и ведро вполне понятного назначения.
И все?.. Ну уж нет, самое главное напоследок.
Цепи.
Две цепи – от запястий к ржавым кольцам, вделанным в стену. Можно лежать, можно сидеть, можно дотянуться до кувшина или до ведра, благо они рядом. А вот во весь рост, увы, не встанешь.
Сам виноват. Добушевался.
Эта мысль почти не вызывает стыда: тревога заглушает все. Чутье матерого Охотника твердит: близок враг. Какой? Разберемся, когда появится. В Подгорном Мире опасность тоже не ходит с герольдом и не возвещает о своем приближении звуками труб.
Ничего. Не привыкать.
Путь с завязанными глазами по крутым ступенькам не располагает к разговорам. Дайру думал только о том, как бы не переломать себе ноги. Время от времени, чтобы не потерять равновесия, он касался рукою заплесневелых досок и с тревогой отдергивал пальцы. Ему казалось, что он бредет среди каких-то трухлявых подпорок, поддерживающих ненадежный свод, и от любого неосторожного движения все это хрупкое сооружение рухнет, как игрушечный домик из костяшек для «радуги».
А Нургидан ловил и запоминал запахи земли, гнилого дерева и кротов. Он сматывал эти запахи, как ниточку на клубок: вдруг пригодится на обратном пути?
Ни один из них не пытался снять с глаз повязку. Они требовали от проводника честной игры – и сами играли честно.
Наконец впереди послышалось тихое, повелительное: «Стойте и ждите!» Короткий щелчок, стук сдвигаемой плиты…
