Ахкеймион пожал плечами.
— И да, и нет. Я был у Хагерны, когда Майтанет объявил Священную войну. Временами я спрашиваю себя, что произошло на самом деле: то ли Майтанет призвал Три Моря, то ли Три Моря призвали Майтанета.
— Ты был у Хагерны? — переспросил Ксинем. Лицо его помрачнело.
— Да.
«Я даже видел вблизи твоего шрайю…»
Ксинем фыркнул на манер жеребца — это был его обычный способ выражать неодобрение.
— Твой ход, Акка.
Ахкеймион вглядывался в лицо Ксинема, но маршал, казалось, был полностью поглощен изучением расположения фигур и возможных ходов. Ахкеймион согласился на игру потому, что знал: все посторонние разойдутся, и он сможет рассказать Ксинему о том, что произошло в Сумне. Однако он забыл, насколько бенджука всегда пробуждает худшее, что есть в них обоих. Каждый раз, как они садились играть в бенджуку, то принимались браниться, точно евнухи в гареме.
Бенджука была памятником древней культуры, одним из немногих, что пережили конец света. В нее играли при дворах Трайсе, Атритау и Мехтсонка еще до Армагеддона, причем примерно в том же виде, в каком в садах Каритусаля, Ненсифона и Момемна. Но главной особенностью бенджуки была не ее древность. В целом между играми и жизнью существует пугающее сходство, но нигде это сходство не бывает таким разительным и настолько пугающим, как в бенджуке.
Игры, как и жизнь, подчиняются правилам. Но, в отличие от жизни, игры этими правилами определяются целиком и полностью. Собственно, правила — это и есть игра, если изменить их, получится, что ты играешь уже в другую игру. Поскольку фиксированные рамки правил определяют смысл каждого хода, игры обладают отчетливостью, из-за которой жизнь по сравнению с ними кажется пьяной возней. Свойства вещей в игре незыблемы, любые преобразования надежны — один только исход неясен.
Вся хитрость бенджуки состоит как раз в отсутствии таких фиксированных рамок. Правила бенджуки не создают незыблемой почвы — они являются всего лишь еще одним ходом в самой игре, еще одной фигурой, которой можно ходить. И это делает бенджуку истинным подобием жизни — игрой, полной сбивающих с толку сложностей и тонкостей почти поэтических. Прочие игры можно записывать в виде последовательностей ходов и результатов, бенджука же создает истории, а кто владеет историей, тот владеет самыми основами мира. По рассказам, бывали люди, которые склонялись над доской для бенджуки — и вставали из-за нее уже пророками.
Однако Ахкеймион был не из их числа. Он размышлял над доской, потирая руки, чтобы согреться. Ксинем поддразнивал его язвительными смешками.
— Ты всегда делаешься такой мрачный, когда садишься играть в бенджуку!
— Противная игра.
— Да ты так говоришь только оттого, что относишься к ней слишком серьезно!
— Нет, оттого, что я всегда проигрываю.
Ксинем был прав. «Абенджукала», классическое наставление по игре в бенджуку, написанное еще в кенейские времена, начиналось так: «Прочие игры измеряют границы рассудка, бенджука же измеряет границы души». Сложность бенджуки в том, что игрок никогда не мог овладеть ситуацией на доске при помощи рассудка и тем самым принудить соперника сдаться. Нет, бенджука, как выразился неизвестный автор, подобна любви. Нельзя заставить другого полюбить себя. Чем сильнее ты цепляешься за любовь, тем вернее она ускользает. Вот и бенджука наказывает алчные и нетерпеливые души подобным же образом. Если прочие игры требуют хитрости и проницательности, в бенджуке нужно нечто большее. Мудрость, может быть.
Ахкеймион с унылым видом пошел единственным камешком, затесавшимся среди его серебряных фигурок, — недостающую украл кто-то из рабов, по крайней мере, так сказал Ксинем. Еще одна досада. Конечно, фигуры — это не более чем фигуры, и главное не то, какие они, а то, как ими ходишь, но камешек вместо фигуры каким-то образом обеднял его игру, нарушал неброское обаяние полного комплекта.
«Почему мне достался камень?»
— Если бы ты был пьян, — сказал Ксинем, уверенно отвечая на его ход, — я бы еще мог понять, отчего ты так сделал.
И он еще шутит! Ахкеймион уставился на расположение фигур на доске и понял, что правила еще раз переменились — на этот раз с катастрофическими последствиями для него. Он пытался найти выход, но не видел его.
Ксинем победоносно улыбнулся и принялся чистить ногти острием кинжала.
— Вот и Пройас будет чувствовать себя так же, когда наконец доберется сюда.
В его тоне было нечто, что заставило Ахкеймиона насторожиться и поднять голову.
— Почему это?
— Ты же слышал о недавней катастрофе.
— Какой катастрофе?
— Священное воинство простецов разбито наголову.
— Как?!
