Впереди простиралась земля, поросшая травой, чахлой, как юношеская бороденка, а за ней ждала имперская армия. Найюр озирал ряды держащих щиты воинов, отягощенных доспехами и знаками различия, в красных кожаных юбочках и перевязях, усаженных железными бляхами. Бесчисленные и безымянные. Скоро они поплатятся смертью за свое дерзкое вторжение.
Взревели трубы. Тысячи мечей как один вылетели из ножен. И тем не менее над полем по-прежнему царила необычайная тишина, как будто все эти воины дружно затаили дыхание.
Ветерок летел через долину, разнося запах конского пота, кожаной сбруи и грязных мужских тел. Скрип перевязей и звон мечей о ножны напомнили Найюру о его собственном оружии и доспехах. Руки сделались легкими, точно пузыри, надутые воздухом. Он проверил, хорошо ли сидит его белая боевая шапка, трофей, доставшийся от Хасджиннета в битве при Зиркирте, посмотрел, надежно ли зашнурована бригантина[1] с железными кольцами. Поводил плечами, чтобы размять мышцы и снять напряжение. Прошептал молитву богу смерти.
Над войском взметнулись и опустились бунчуки, и Найюр отдал приказ своим родичам. Перед ним выстроилась первая волна копейщиков. Воины перебрасывали щиты со спины вперед.
Найюр почуял, что Баннут сверлит взглядом его спину, и обернулся. От этого взгляда ему отчего-то сделалось не по себе.
— Сегодня мы узнаем тебе цену, Найюр урс Скиоата, — сказал старый воин. — Измерению нет конца.
Найюр воззрился на родича. Голова у него пошла кругом от ярости и изумления.
— Дядя, тут не место вспоминать о старых ранах!
— А по мне, так лучше места не сыщешь!
Сомнения, подозрения и предчувствия накатили на Найюра, но сейчас было не до того. Застрельщики отходили. Впереди ряды всадников отделялись от основного войска и скакали навстречу фалангам имперской армии. Паломничество завершилось; вот-вот начнется священнодействие.
Найюр выкрикнул боевой клич и повел утемотов вперед рысью. Его охватило нечто похожее на страх, чувство падения, как будто он стоит над пропастью. Еще несколько мгновений — и они вошли в зону досягаемости нансурских лучников. Найюр отдал приказ — и всадники перешли на галоп, прижимая щиты к плечу и луке седла. Вот они миновали заросли корявого сумаха. Вот первые стрелы засвистели в их рядах, раздирая воздух, словно ткань, со стуком впиваясь в щиты, в землю, в тела. Одна царапнула ему плечо, другая на палец вошла в многослойный кожаный щит.
Утемоты с топотом пронеслись по куску ровной земли, набирая убийственную скорость. Еще несколько стрел прилетели им навстречу, и их стало еще меньше. Взвизги коней, стук стрел, и снова — лишь глухой топот тысяч копыт. Пригнувшись к шее коня, Найюр смотрел, как готовятся к атаке пехотинцы Насуэретской колонны. Копья опускались им навстречу — длиннее, чем все, что он когда-либо видел. У него перехватило дыхание — но он лишь сильнее пришпорил коня, взял копье наперевес и выкрикнул боевой клич утемотов: «Битва и бог!» Его родичи откликнулись, и воздух задрожал от яростных воплей. Под копытами коня проносились истоптанная трава и смятые полевые цветы. Стена копий, щитов и солдат надвигалась все ближе. Его племя мчалось вместе с ним, растянутое в обе стороны, точно две огромные руки.
И тут его конь споткнулся — стрела вонзилась ему в грудь. Найюр кувыркнулся, покатился по высокой траве. Он упал неудачно, в ноги коню, растянул себе плечо и шею. На миг запутался в сплетенных конечностях. Скривился, видя, как надвигается огромная тень коня, однако конь рухнул рядом. Найюр высвободился, вытащил щит, обнажил меч и принялся озираться, пытаясь разобраться в царящем вокруг смятении. Совсем рядом, рукой подать, бегал кругами обезумевший конь без седока, лягая подвернувшихся нансурцев. Наконец его зарубили люди, стоявшие так тесно, словно они были приколочены друг к другу гвоздями.
Нансурские ряды почти не дрогнули. Солдаты сражались с упорством профессионалов. Утемоты рядом с ними показались вдруг дикими, малочисленными и какими-то жалкими в своих некрашеных кожаных панцирях и трофейных доспехах. По обе стороны рубили родичей Найюра. Он увидел, как его двоюродного брата Окиюра стянули с седла крючьями и размазали по земле дубинками. Как его племянник, Малути, корчится под взмахами мечей, все еще выкрикивая боевой клич утемотов. Неужели столь многие уже пали?
Найюр оглянулся, ожидая увидеть за спиной вторую волну утемотских копейщиков. Но увидел только одинокого коня, который, прихрамывая, трусил обратно к реке. А соплеменники Найюра толпились в отдалении, на прежних позициях, когда им полагалось скакать вперед. Что происходит?
Предательство?
