Поначалу сведения поступали обрывочные. В срочных сообщениях из Асгилиоха докладывалось о десятке — или около того — галеотов, которым удалось бежать и перевалить через отроги Унарас. Войско простецов было наголову разбито на равнине Менгедда. Вскоре после этого прибыли два гонца от кианцев. Один привез отрубленные головы Кальмемуниса, Тарщилки и человека, отдаленно напоминающего Кумреццера, другой доставил тайное послание от самого Скаура. Послание адресовалось лично Икурею Конфасу, бывшему заложнику и воспитаннику сапатишаха. Оно было кратким:
Конфас отпустил гонца и провел несколько часов в раздумьях у себя в покоях. В его памяти снова и снова всплывали слова: «…столь много пало их… мы не смогли сосчитать…»
Несмотря на то что Икурею Конфасу было всего двадцать семь лет, он повидал немало кровавых битв, так что без труда мог воочию представить себе поле битвы с горами разбросанных по всей равнине Менгедда трупов айнрити, пялящихся рыбьими глазами в землю или в почти бездонное небо. Однако отнюдь не чувство вины ввергло его в задумчивость — и, возможно, даже в некое странное подобие печали. Нет, то был масштаб этого первого завершенного деяния. Казалось, будто до сих пор дядины планы были чересчур абстрактными, чтобы осознать их истинный размах. Икурей Конфас был поражен тем, что совершили они с дядей.
«Дом Икуреев услышан…»
Пожертвовать целой армией людей! Только боги осмеливаются на подобное.
«Нас услышали».
Конфас сознавал: многие заподозрят, что это совершилось по слову дома Икуреев, однако наверняка не будет знать никто. И странная гордость пробудилась в его душе: тайная гордость, не имеющая отношения к оценке других людей. В анналах великих событий будет немало повествований об этом первом трагическом акте Священной войны. Историки возложат всю ответственность за катастрофу на Кальмемуниса и на прочие Великие Имена. В родословных их потомков они будут запятнаны стыдом и позором.
А про Икурея Конфаса никто не упомянет.
На миг Конфас почувствовал себя вором, тайным виновником великой потери. И восторг, который он ощутил, был сродни экстазу сладострастия. Теперь Конфас отчетливо понимал, отчего ему так нравится этот род войны. На поле битвы каждый его поступок открыт для обсуждения. А тут он стоял над пересудами, вершил судьбы с высоты, недоступной осуждению. Он пребывал сокрытым во чреве событий.
Подобно Богу.
И промолвил нелюдский король слово, вызывающее боль:
Но ответил посланник, осторожный изгнанник:
— Зайдешь на той неделе? — спросила Эсменет у Псаммата, глядя, как тот натягивает через голову белую шелковую тунику, постепенно прикрывая живот и еще влажный фаллос. Она сидела в своей постели голой, покрывало сбилось к коленям.
Псаммат ответил не сразу, рассеянно разглаживая складки на тунике. Потом посмотрел на нее с жалостью.
— Боюсь, сегодня я побывал у тебя в последний раз, Эсми.
Эсменет кивнула.
— Другую, значит, нашел. Помоложе.
— Ты извини, Эсми…
— Да ладно, не извиняйся. Шлюхам хватает ума не дуться, как делают жены.
Псаммат улыбнулся, но ничего не ответил. Эсменет смотрела, как он накидывает свою рясу и роскошную, белую с золотом мантию. В том, как он одевался, было нечто трогательное и благоговейное. Он даже поцеловал золотые бивни, вышитые на длинных рукавах. Псаммата ей будет не хватать — она станет скучать по его длинным серебристым волосам и благородному лицу почтенного отца семейства. И даже по его мягкой, ненапористой манере совокупляться. «Я становлюсь старой шлюхой, — подумала она. — Лишний повод для Акки меня бросить».
Инрау погиб, и Ахкеймион уехал из Сумны сломленным человеком. Сколько дней уже прошло — а у Эсменет все равно перехватывало дыхание каждый раз, как она вспоминала его отъезд. Она умоляла взять ее с собой. В конце концов даже разрыдалась и упала перед ним на колени:
— Ну пожалуйста, Акка! Я не могу без тебя!
