Теперь все двери были перед ней распахнуты. Наконец пришли навестить соседи, с робкими улыбками и изучающими взглядами. Чарльз добился для Элеоноры приглашения на бал к подруге, и девушка корпела над благодарственной запиской, обложившись книгами по этикету. Всё должно было быть идеально. На балу Чарльз собирался представить её всем как свою невесту.
Она не думала о том, что пришлось совершить, чтобы достичь всего этого, а об убийстве мистера Пембрука пожалела, лишь когда увидела синяки под глазами Чарльза. Но теперь она похоронила чувство вины под шёлковыми и атласными платьями, утопила в шампанском. За смерть миссис Клири девушка тоже не чувствовала себя виноватой. Элеонора, конечно, оплакивала старушку, но ведь не просила о её смерти. Миссис Клири убила черноглазая женщина, чтобы опечалить Элеонору, и лучший способ отдать дань уважения наследству старушки – это как следует насладиться им. Да, Элеонора унаследовала деньги при неудачных трагических обстоятельствах, но оттого состояние не переставало
Ах, какие у неё были планы! Она написала семье Ифе, обещая найти хорошего врача для брата ирландки. Она даже думала о том, чтобы попытаться найти Ифе, но передумала. Если черноглазая использовала ирландку, чтобы нанести смертельный удар, Элеоноре лучше не привлекать к подруге внимания. А пока девушка занялась поисками дома для себя – она больше не желала ни ногой ступать в особняк Гранборо. Но это могло подождать окончания медового месяца. Чарльз привёз атласы из Гранборо – теперь уже покрытые плесенью, – и вместе с Элеонорой они сидели и планировали свадебное путешествие, прямо как в тот вечер в библиотеке. Они проедут по всей Европе и организуют путешествие просто роскошно.
Впервые в жизни Элеонора почувствовала, что ей подвластно всё.
Желудок у неё не урчал, плечи не сгибались, спина и колени не болели. Она парила над грязью и холодом в таких высотах, где никто не мог дотянуться до неё. Наконец-то она заняла подобающее место в мире, и люди признают её, и никто не посмеет забрать это у неё!
Теперь ничто её не коснётся. Она была недосягаема для бедности, голода и холода. Больше не будет ночей, когда она дрожала на чердаке или когда сворачивалась калачиком у изножья кровати матери, ожидая, когда же прекратится кашель, хоть и знала, что это будет означать. Какая разница, если она просила о помощи, но никто не приходил? Теперь, если ей нужна будет помощь, она могла хорошо заплатить, и люди сами прибегут. Элеонора будет парить над всем и наблюдать, как другие суетятся вокруг, выполняя её приказы, и каждый благодарил бы за привилегию служить ей. В конце концов, зачем ей портить свои белоснежные руки, когда эта белизна и нежность так непросто ей достались?
Элеонора пролистала письма. Приглашения, запросы, счета… и ещё кое-что, написанное на мягкой дешёвой бумаге. Девушка открыла письмо, перепачкав пальцы в чернилах, и прочитала:
Лея была жива, и её ребёнок тоже! Но как? Зима ведь была такой холодной, а Лея – такой худой. Но они были живы. Слава богу, живы!
Элеонора сжала письмо, уверенная, что сделала правильный выбор.
Кэб остановился на Ганновер-сквер, недалеко от работного дома имени Святого Георгия. Тень работного дома покрывала улицу. Вчерашнее письмо притаилось в сумочке, словно паук. Элеонора посмотрела на свои перчатки, на платье, на салон кэба, чувствуя, как длинные окна богадельни точно наблюдают за ней.
Её родители могли быть похоронены в братской могиле для нищих за этими самыми стенами. Она ведь так и не узнала, где их похоронили. Возможно, ей рассказали сразу после того, как это случилось. Но с тех пор, как кровать перестала трястись и Элис Хартли испустила последний вздох, всё, что помнила Элеонора, – это ожидание, чтобы хоть кто-то нашёл её, и запах.
Чарльз помог ей выбраться из кэба.
– Выглядит сурово. Полагаешь, здесь безопасно?
