После не слишком долгих поисков доблестного Гийома Ивера обнаружили в чулане заведения Жака Болвана, где он валялся, упившись хуже, чем тамплиер, в обнимку с почти голой девкой, вылакавшей не меньше его самого. Как следовало из путанных объяснений кабатчика, его старый добрый знакомый явился к нему с утра в весьма скверном расположении духа, потребовал вина, потом еще и еще, потом принялся глотать вино, как воду, а потом схватил попавшуюся под руку служанку, силком влил в нее кувшин сидра и поволок в кладовую, в чем хозяин не решился ему перечить, поскольку тот при этом размахивал оружием и выкрикивал угрозы, от которых стыла в жилах кровь. Бесчувственного коменданта перенесли в кордегардию, пытались отлить холодной водой, совали под нос лук и чеснок – все было напрасно. Взбешенный выходкой коменданта де Камдье сгоряча хотел бросить его, так и не пришедшего в себя, в тюремный подвал. Но вовремя одумался, ибо Гийом Ивер был, как – никак, весьма опытным воином и заменить его было некем. Отложив разбирательство до лучших времен, бальи волей неволей должен был пока взять командование крепостью на себя. Он приказал лейтенанту удвоить дозоры на стенах, усилить стражу всех четырех городских ворот и выслать отряд конных к замку Сен – Жерар со строжайшим приказом не ввязываться в ни в какие стычки, а только внимательно разведать обстановку и вернуться до темноты. Одновременно ко всем окрестным дворянам были отправлены люди с предупреждением об опасности. Гонец с сообщением о происшедшем был послан и в Реймс – столицу графства.
После того, как эти неотложные дела были закончены, бальи принялся обдумывать предстоящие военные действия. Первоначально он склонялся к тому, чтобы, оставив в Вокулере минимум солдат и вооружив горожан, стремительным броском настичь мятежников и, не дав им опомниться, разбить, пока те еще не умножились в числе настолько, что против них придется посылать настоящее войско. Но быстро понял, что лучшего способа погубить себя, чем выступать в поход, не зная ни сил врага, ни точного его местонахождения, ни даже – что он из себя представляет, придумать нельзя. Кроме того, имевшиеся в его распоряжении солдаты остались, по крайней мере сейчас, без командира, а сам Антуан де Камдье последний раз выходил на поле битвы пятнадцать лет назад – как раз тогда ядро арагонской катапульты перебило ему обе ноги. К тому же было небезопасно оставлять город без защитников. Его десятифутовой толщины стены, правда, казались вполне надежными, но стены замка де Энни тоже были таковы…
Ближе к вечеру возвратились отряженные в разведку солдаты.
Добравшись до замка, они увидели распахнутые настежь ворота, а на виселице возле ворот – изуродованные тела несчастных де Энни и их приближенных.
Замок как будто был пуст, но внутрь, опасаясь засады, разведчики не решились войти. Они так же сообщили, что в двух деревнях, попавшихся им на пути, не оказалось жителей. Только в одной им встретилась древняя старуха, осыпавшая их бранью.
Напоследок командовавший разведчиками солдат сказал, что на донжоне висел какой-то странный синий флаг с непонятным изображением.
Невольно обернувшись, бальи посмотрел туда, где на лавке валялась хоугвь, сорванная сегодня дозорным разъездом со шпиля придорожной часовни в двух лье от города. Небольшой прямоугольник синего холста был украшен довольно искусной аппликацией, изображавшей одетую в белое платье женщину, оседлавшую скачущего единорога. В руке она сжимала пику, наконечник которой заменял язык пламени. Еще раз оглядев штандарт мятежников, де Камдье молча пожал плечами.
…Следующее утро не принесло ничего нового, за исключением того, что к бальи явился с объяснениями проспавшийся, наконец, Гийом Ивер.
Бес попутал – ничего более вразумительного де Камдье не услышал от него. Бальи ограничился тем, что сурово отчитал незадачливого выпивоху.
