Высвечивается задник - фантастическая Зверя (будем так её называть) с электрическими глазами и открывающимся ртом - чёрный контур на белой стене. В ответ на исповедальный "райский хвостик" Зверя вертит матерчатым хвостом и не поймешь, то ли рычит, то ли хрюкает...
А каменщики на просцениуме сооружают тем временем пьедестал из кубиков. Кто-то забрался на него - с книгой. Причёска набок! Чуть подправили поворот головы метлой на длинной ручке - готов памятник Маяковскому в Москве. Живой шарж!
Усиленный микрофоном гулкий голос: "Мне бы памятник при жизни полагается по чину"... Другой голос - молодой, живой, весёлый: "Заложил бы динамиту - ну-ка, дрызнь!" И рушится пародийно-монументальная конструкция: пьедестал-то остаётся, и букетик цветочков на нём - искусственных - тоже, а вот фигуры Маяковского нет!
- "Сбежал!" - невесело констатирует "герой" Смирнова. Зарычала Зверя на заднике, электрические глазки замигали. И свора противников Маяковского орёт в такт ей: . "Нахал!.. Циник!.. Извозчик!.. Рекламист!.. Распни его!.." А Маяковский устами пяти его сценических ипостасей весело отбрёхивается с просцениума словами статьи 1915 года "О разных Маяковских":
- Да, я - нахал, для которого высшее удовольствие ввалиться, напялив жёлтую кофту, в сборище людей, благородно берегущих под чинными сюртуками, фраками и пиджаками скромность и приличие.
- Я - циник, от одного взгляда которого на платье у оглядываемых надолго остаются сальные пятна величиной приблизительно в десертную тарелку.
- Я - извозчик, которого стоит впустить в гостиную, - и воздух, как тяжелыми топорами, занавесят словища этой мало приспособленной к салонной диалектике профессии.
- Я - рекламист, ежедневно лихорадочно проглядывающий каждую газету, весь надежда найти своё имя.
- Я ...
И после паузы:
- Не правда ли, только убеждённый нахал и скандалист, исхищряющий всю свою фантазию для доставления людям всяческих неприятностей, так начинает своё стихотворение:
Но мне - люди,
И те, что обидели,
Вы мне всего дороже и ближе.
Видели,
Как собака бьющую руку лижет?
И замолкло "сборище", и молчит Зверя. И заявлен на два часа вперёд тон этого иронического, горького, любовного, громящего, глумливого, невиданной болью пронизанного спектакля.
Начинается первая из тем, обозначенных в его подзаголовке
