Д. БИЛЕНКИН
ТО, ЧЕГО НЕ БЫЛО
Желтое, заострившееся, уже нечеловеческое лицо утонуло в подушке. Накрытое одеялом тело было столь плоским, что казалось - голова существует сама по себе. Даже не голова - обрубок мумии, восковой слепок, муляж с неряшливо приклеенными прядями жидких волос.
- Сэтти Товиус, покушение на самоубийство, десять таблеток пекталана, все обычные меры приняты, состояние безнадежное, - скороговоркой пробубнил дежурный врач.
Профессор молча разглядывал то, что еще вчера было Сэтти Товиусом - человеком, служащим, налогоплательщиком, - а теперь являло собой полутруп. Все закономерно. Среда осуществляет отбор нежизнеспособных форм: так было миллиарды лет назад с амебами и водорослями, это же самое продолжается и теперь. Природная среда, социальная среда - какая разница! отбор все равно действует.
- Совершенно безнадежен?
Врач кивнул.
- Что ж, - проговорил профессор. - Попробуем поспорить с природой.
Врач ничего не понял, но на всякий случай улыбнулся.
- Какая-нибудь новинка?
- Пожалуй. Радость и счастье, как известно, действенней любых лекарств. Проблема в другом: каким способом заставить пережить счастье того, кто завидует мертвым и сам уже почти мертвец? Его родственники здесь?
- У него их нет.
- Друзья?
- Пока что ни одного телефонного звонка.
Профессор вздохнул.
- Вот, милый мой, каков парадокс... Живет человек в центре большого города, ходит на службу, и кто он такой в действительности? Робинзон, социальный робинзон, который отчаялся когда-либо увидеть на горизонте корабельный парус... Ладно, к черту сантименты. Надо безотлагательно испытать на нем биотоковый метод моделирования счастья.
- Искусственное сновидение?
- Формально - да. Но переживать его он будет как настоящую, подлинную жизнь. И если после этого он изо всех сил не потянется к свету, то... нет, я верю в успех.
Профессор отдал по телефону распоряжения, вынул пачку сигарет, пересчитал, сокрушенно покачал головой (еще далеко до полудня, а уже полпачки как не бывало) и закурил. "Тоже парадокс, - подумал он про себя. - Стараюсь нейтрализовать вредное влияние среды, а сам? Занимаюсь медленным самоубийством - накачиваю легкие дымом".
Сэтти Товиус раздвинул упругие ветви сосен, в разгоряченное лицо пахнул морской ветер, и белый, чистый, сверкающий, бесконечный берег молнией вошел в его сознание.
Он не поверил, зажмурился, обернулся к Ренате. Она смотрела широко раскрытыми глазами, и ее густые волосы крыльями бились на ветру.
Их руки встретились.
До моря было шагов двадцать. Они шли, взявшись за руки, и вокруг ширилась безбрежность неяркого голубого неба, мерцающего моря, пустынного пляжа, и редкие крики чаек тонули в безлюдной тишине.
Что-то давнее, забытое пробуждалось в Сэтти. Словно отваливалась шелуха, и он каждой клеточкой тела начинал ощущать теплое дыхание моря.
Пологие волны лизали и без того гладкий, плотно утрамбованный песок. Их прозрачный накат оставлял тающее кружево пены, но в неизменном постоянстве дела, которое они делали, было еще что-то завораживающее, чему никто еще не дал названия и от чего так трудно отвести взгляд.
Прошло, может быть, десять минут, может быть, гораздо больше, они все еще стояли неподвижно. Потом Сэтти резким движением сбросил с плеч рюкзак и сразу же почувствовал в теле необыкновенную легкость. Слева берег заканчивался мысом, справа уходил в голубеющую даль, и не было на всем его протяжении ни следа человека. Словно они вдруг выпали из времени. Словно они выпали из круга каждодневных обязанностей.
Он даже вздрогнул при мысли, что весь этот берег, все это море принадлежат им одним и что сами они тоже принадлежат лишь друг другу.
- Сейчас и достану купальники.
Он нагнулся к рюкзаку.
- Зачем? - спросила Рената. - Зачем?
Он засмеялся. Действительно, зачем? Она еще раньше поняла, что это их берег.
Он смотрел, как Рената раздевается, как открываются ее плечи, спина, грудь, и не испытывал ничего, кроме огромной всепоглощающей нежности. Стройная линия ее тела была чудом, и непосредственность движений, которыми она открывала себя, и посмуглевшие на солнце руки, и гибкий поворот бедер, стряхивающий на землю последний лоскут одежды, и ее рассеянная улыбка - все было чудесно.
Он тоже разделся, и прикосновение босых ног к шелковистому песку взволновало его, как воспоминание детства.
Несколько бурных метров кроля - иначе его бы разорвала радостная энергия жизни,- и можно успокоиться, можно смотреть, как попесчаному дну струями жидкого золота переливаются отсветы ряби. Или перевернуться и лечь, откинув голову, в соленую морскую постель так, чтобы перед глазами ничего не было, кроме солнца и неба.
Но даже тогда он чувствовал близость девушки. И точно заколдованный круг мешал ему приблизиться к ней. Что-то могло треснуть, измениться в этом мире от одного неверно сказанного слова, неловкого жеста. Или, наоборот, обернуться наивысшим блаженством, если все будет естественно.
Белая, как морская соль, птица просвистела над ним тугими крыльями.
