Была лишь одна женщина, способная подарить мне свободу. Но я скорее сожгу себя заживо, чем попрошу о чём-то Слоан Уолтон.Люсьен Роллинс — рациональный и суровый магнат, ищущий мести. В попытках стереть следы его отца с фамильной истории, он каждую минуту своего бодрствования дёргает за верёвочки и выстраивает нерушимую империю. Чем больше денег и власти он заполучит, тем лучше он защищён от угроз.Если не считать дерзкой библиотекарши из маленького городка, которая не даёт ему спать по ночам…Слоан Уолтон — взрывная натура, решительно настроившаяся продолжить стремление своего отца к правосудию. Именно так она и поступит, как только узнает, что ненавистный ей мужчина сделал её семье… или ради её семьи. Слоан связана с Люсьеном старым, тёмным секретом из прошлого и взаимной неприязнью, но она ему ни капельки не доверяет.Когда пререкания нечаянно превращаются в прелюдию, эти двое почему-то не жалеют об одной жаркой ночи. Как только пламя разгорелось, его уже невозможно погасить обратно. Но если Слоан готова создать семью, то Люсьен отказывается даже рассматривать идею брака и детей, так что эти враги, ставшие любовниками, заходят в тупик.Сломанные мужчины ломают женщин. Люсьен верит в это, видел это своими глазами и не собирается рисковать со Слоан. Он лучше проживёт всю жизнь в одиночестве, чем подвергнет её опасности. Но он на тяжёлом опыте узнает, что бросая её, он оставляет её без защиты от других угроз.Он уже второй раз безжалостно вырезал её из своей жизни. Она ни за что не даст ему новый шанс. Ему придётся самому создать эту возможность.
Качели ритмично поскрипывали подо мной, пока я носком отталкивалась от половиц крыльца. Прохладные пальцы января пробирались под одеяло и сквозь слои моей одежды. Но зря старались, потому что я уже промёрзла внутри.
Увядший рождественский венок на гордо пурпурной двери привлёк моё внимание.
Мне нужно убрать его.
Мне нужно вернуться к работе.
Мне нужно подняться обратно в дом и нанести дезодорант, про который я забыла.
Видимо, мне нужно сделать много вещей. Все они ощущались монументальными, будто для возвращения внутрь и подъёма по лестнице требовалось столько же энергии, сколько и для подъёма на Эверест.
Извини, Нокемаут. Тебе придётся терпеть библиотекаря, от которого попахивает.
Я втянула в лёгкие режущий как бритва воздух. Забавно, что мне приходилось напоминать себе делать такие машинальные вещи, как дыхание. Горе имело свойство проникать всюду, даже когда ты была к этому готова.
Я поднесла к губам папину кружку с надписью «Слёзы Адвоката Противной Стороны» и сделала ободряющий глоток вина на завтрак.
Остаток дня мне предстояло провести в удушающем жаре «Выруби их намертво», то есть, в бестактно названном похоронном бюро Нокемаута
Моё дыхание вырвалось из меня серебристым облачком. Когда оно рассеялось, ко мне вернулась возможность видеть дом по соседству.
Это был неприметный двухэтажный дом с бежевым сайдингом и практичным ландшафтным дизайном.
Честно говоря, на фоне моего замысловатого викторианского жилища с крыльцом, огибавшим весь дом, и весьма кричащей башенкой, большинство домов выглядело скучновато. Но в соседнем доме присутствовала некая пустота, от которой контраст становился заметнее. Единственными признаками жизни на протяжении более десяти лет была команда, которая приходила поддерживать двор в нормальном состоянии, да редкие визиты возмутительного владельца дома.
Я гадала, почему он не продал это место и не сжёг его дотла. Или что там абсурдно богатые мужчины делают с местами, которые содержат в себе тени и секреты.
Меня раздражало, что он до сих пор владел этим домом. Что он до сих пор время от времени останавливался в нём. Мы оба не хотели обременять себя теми воспоминаниями. Мы оба не хотели делить один забор.
Входная дверь моего дома открылась, и вышла моя мать.
Карен Уолтон всегда была для меня красивой. Даже сегодня, даже со свежим горем, исказившим её лицо, она всё равно была очаровательной.
— Что думаешь? Перебор? — спросила она, медленно поворачиваясь на месте и показывая своё новое маленькое чёрное платье. Благопристойный вырез лодочкой и длинные рукава, юбка из тёмного и слегка мерцающего тюля. Её гладко уложенные светлые волосы, подстриженные в стрижку боб, удерживались бархатным ободком.
Моя подруга Лина несколько дней назад сводила нас в магазин, чтобы помочь выбрать наряды на похороны. Моё платье было вязаным, коротким и облегающим, эбонитово-чёрным, с карманами в швах юбки. Оно было очень красивым, и я больше никогда его не надену.
— Ты выглядишь отлично. Идеально, — заверила я её, приподнимая угол одеяла в знак приглашения.
Она села и похлопала меня по колену, когда я прикрыла нас обеих.
Эти качели целую вечность находились в центре моей семьи. Здесь мы после школы собирались для перекусов и сплетен. Мои родители встречались на этих качелях для круглогодичного и еженедельного «счастливого часа» (
Я унаследовала этот абсурдный дом-зверюгу с отделкой в оливково-зелёных, пурпурных и тёмно-синих тонах два года назад, когда родители переехали в округ Колумбия, чтобы быть поближе к папиным врачам. Мне он всегда нравился. Нет другого места, которое ощущалось бы таким родным. Но в такие моменты я осознавала, что наша семья не растёт, а становится всё меньше.
Мама шумно выдохнула.
— Ну, это отстой.
— Хотя бы мы выглядим хорошо в отстойный момент, — заметила я.
— Это традиция Уолтонов, — согласилась она.
