Он был прав, он был во всем прав. О том, что внутри человеческой расы отнюдь не мирно, и с каждым годом все более не мирно, сосуществует несколько разных, практически биологически разных, видов людей, я догадывался давно. Правда, что с этим делать, было неясно. Обособиться, отделиться? Вся человеческая история говорила о невозможности такого варианта. Либо внешние дебилы захватят, либо внутренние расплодятся, как сейчас в Америке, и тоже захватят. С другой стороны, мир рушился везде, кроме Калифорнии. Может, все же стоит сделать попытку? В конце концов все случается когда-нибудь впервые, вдруг на этот раз получится? И с лидером, конечно, лучше, в этом он тоже прав, хотя… Я уже совсем было собрался возобновить старинную дискуссию Троцкого и Сталина о возможности построения коммунизма в отдельно взятой стране, но вдруг неожиданно для самого себя выпалил:
– Но я же все равно взорвусь? Это ведь все ненадолго? Я торпеда и должен сгореть! Год-два максимум, да? До старости в любом случае не доживу?
Более обескураженным я Сергея не видел никогда. Он сделал несколько глубоких вдохов и как бы самому себе прошептал:
– Никто ничего не знает, никто… – Помолчал, отхлебнул из бутылки, сморщился, занюхал выпитое своей несвежей майкой, а потом, видимо, что-то для себя окончательно решив, резко сказал: – Скорее всего не доживешь. – И отвернулся.
Жизнь моя к тому времени все равно была кончена. После погибших за меня у здания Верховного суда Калифорнии тысяч людей, после катящегося к черту из-за
Жизнь, как известно, это способ существования белковых тел. Мой способ оказался неверным. Такой обнадеживающий в начале, он привел меня в тупик, где ни сопротивляться, ни плыть по течению я больше не имел возможности. Потрясенный осознанием этого факта, я стал то ли отключаться, то ли засыпать. Сергей потом подтвердил, что так и было. Уставился, мол, в одну точку осоловелым взглядом. Он еще подумал, что я медитирую, перед тем как принять важное решение. Но когда я начал клевать носом и заваливаться, похрапывая, на диван, он возмутился, растолкал меня и спросил недоверчиво:
– Ты чего, друг, спишь или придуриваешься?
– Отстань от меня, не хочу… – ответил я вяло. Это я уже помню, потому что еще сильно удивился, как тяжело ворочается язык во рту. Хуже, чем у пьяного.
– Да что случилось, Айван, ты же был почти готов?!
– Был, – коротко и радуясь, что можно так коротко, кивнул я.
– И что?
– Жить не могу. Надоело.
– Черт возьми, и это говорит мне знамя революции, торпеда прогресса и Князь мира сего? Ты что, рехнулся?!
– Надоело…
– Слушай, дружище, я не знаю, чего ты там себе навыдумывал, но так нельзя. Жизнь, она как женщина, ее нужно любить, ее нужно хотеть, ее нужно иметь наконец!
– А если нет?
– Если нет, она поступит так же, как женщина, которую не любят, не хотят и не имеют. Она тебе отомстит. Больно. Сильно. Подло.
– И пусть… Уже отомстила.
Мне действительно было все равно. Я стремился поймать и почти поймал ускользающий сон. Как хитрый рыбак, я не сразу дернул леску, а выждал нужное время и только потом подсек. Почти получилось, еще несколько секунд – и провалился бы в желанное небытие, но тут Сергей хлопнул себя по лбу и произнес фразу, заставившую меня проснуться:
– Это из-за Линды, что ли? Ну точно, из-за Линды! Как же я сразу не догадался…
– Откуда ты знаешь?
– Да рассказала она мне, какие мы все самовлюбленные придурки. Еще когда помощи пришла просить после твоего ареста, рассказала. Дескать, заигрались мы в благородных пиратов и не заметили, как погубили мир. А сейчас, когда к тебе заходил, я ее встретил, и лицо у нее такое было, будто ты трахнул как минимум пол-Голливуда. Но ты же не трахнул? Ты под арестом сидел и не мог трахнуть, поэтому разногласия у вас только идеологические, да?
– Да, она хотела, чтобы…
– Нет-нет, подожди, дай угадаю. Значит, так… Ты ничтожный чувак с непомерным эго. Из-за тебя две тысячи трупов лежат на площади и еще сотни миллионов по всему миру сходят с ума, губя себя и окружающих. И поэтому ты должен уничтожить
– Ну примерно…
