На пороге родительской комнаты я помедлил. Я никогда туда не вторгался, даже когда мне было пять и я проснулся, крича, убежденный, что силуэт соседского кота за окном — это труп с окровавленными пальцами, только что откопавшийся и царапающий мое окно.
Я робко постучал перед тем, как войти, но комната была пуста.
Так ведь?
Из туалета рядом с их комнатой доносились звуки. Дверь была приоткрыта, и я заглянул.
И чуть не выпалил: «Извините», ведь так говорят, застав кого-то на стульчаке, вот только сиденье унитаза, на котором сидел папа, было опущено, а голова Фредди Бартона ходила вверх-вниз меж его коленей.
Папа посмотрел на меня, но не отстранился. Голова словно росла из его паха, огромная и жирная раковая опухоль с оттопыренными ушами, поднимающаяся из его гениталий.
— Ублюдок! — закричал я. — Ублюдок, я все расскажу!
Я захлопнул дверь и убежал.
Снаружи падал легкий снег. Я бежал, пока позволяли легкие. Потом прошелся, пока снова не смог побежать. И так пока не онемело все мое тело, кроме сердца, где боль была сильней всего, и приглушить ее не удавалось.
Гнев заставил меня бежать даже после того, как легкие и мышцы закричали «стой». Но домой меня наконец привело нечто иное — самая изнурительная из эмоций, стыд. Я чувствовал, что задохнусь от стыда, потому что, когда гнев спал, на берегу моей души остались не отвращение, ярость или гадливость, но нечто более ужасающее — черная зависть к мальчишке, которого использовал мой отец. Зависть и, помоги мне боже, желание.
Часть меня хотела умереть, быть найденным в снегу, чтоб тело мое стало молчаливым обвинением, хуже любых слов.
Вместо этого, конечно, я решил согреться мелодрамой. Я прятался в супермаркете, пока его не закрыли, а потом поплелся домой.
Мама, папа и Рут-Энн заканчивали ужинать. Мама, увидев меня, воскликнула:
— Слава богу, мы в полицию звонить собирались!
Но я знал, что это она меня лишь пугает. Потом отец утащил меня в кабинет и расстегнул ремень. Я хорошо знал этот ритуал, знал, чего ждать. Спустив джинсы и трусы, я улегся на стол отца. Мои яйца так сжались, что я чувствовал, как они давят на почки.
— Скажи это, — велел отец.
Я не мог. Мое горло было обожжено.
— Скажи!
Ремень просвистел, ударив по креслу у стола.
— Ты чего добиваешься? Скажи, или достанется еще хуже.
Слова вытекли, словно слезы.
— Ударь меня.
— Чтоб я слышал!
— Ударь меня!
Мне приходилось говорить это каждый раз, перед каждым ударом, даже когда я так плакал, что слова становились неразборчивы.
Потом отец сказал:
— Есть вещи, о которых достойные люди не говорят, Мэтью. И если еще раз станешь мне грозить — тебе достанется хуже. Намного хуже.
И больше он об этом не говорил. Никогда.
Я знал, что не стоило возвращаться в квартиру Элейн, не с грузом этих воспоминаний. Но по телефону она мурлыкала и обещала искушения столь соблазнительные, что мой член поднялся, как зачарованная змея, пока я слушал подзадоривания Кори на заднем плане прийти, чтоб он еще раз обыграл меня в нарды.
Шла мелкая морось, оставляя улицы влажными и блестящими от дождя, пока я шагал к метро.
Еще до того, как их увидеть, я услышал их голоса. Резкая, насмешливая трескотня попугаев, ругань на английском вперемешку с яркими, грубыми ломтиками испанского. Трое из них толклись под обвисшим от дождя тентом фруктового киоска. Глаза — блестящие и одичалые, голоса как осколки стекла, воткнувшиеся в артерию.
— А жрачка сегодня где, мужик?
Смешки, свист.
Тощий изогнул бедро. Похлопал ресницами, облизал губы.
— Мужик, а че хочешь-то?
Я хотел долбануть их черепушки о бордюр и смотреть, как они разлетаются, словно упавшие дыни. Это были злые дети, нападавшие на достойных людей, считая, что те поделятся с ними своими порочными желаниями.
Пока достиг двери Элейн, я уже кипел от негодования. Я бы вызвал полицию, заявил на хулиганов за проституцию, за домогательства.
Элейн встретила меня в маленькой просвечивающей сорочке с вырезами в стратегических местах.
— Что-то не так? — спросила она.
— Чертовы пацаны на улице. Они опасны. Я копов вызову.
— Мэтью, успокойся. Это не подождет? — Она взяла мою руку и поцеловала костяшки, запястье. Ее ладони были горячими, словно она в духовке их грела.
— Я послала Кори в магазин, — сказала она и повела меня в спальню, где мы занялись любовью со всей страстью первого раза, а может, Элейн занималась любовью, а я просто трахался, не могу сказать. Я знаю лишь, что не хотел на нее смотреть, что каждый раз, закрывая глаза, видел ухмыляющиеся лица уличной шпаны.
Элейн схватила меня.
— Ударь меня, Мэтью. Я была плохой.
Она изгибалась подо мной. Наши животы колотились в песне секса. Она простонала:
— Я… не смогу… кончить… если не ударишь.
— Так не кончай, черт дери.
— Проклятье! Давай!
— Нет.
Я не могу. Не стану. Я хочу.
Элейн прекратила двигаться. Внезапно мы уже не были соединены. Настойчивая гормональная энергия, мигом раньше бурлившая в моем пенисе, просто исчезла, а с ней и мой стояк.
— Боже, Мэтью, только не снова.
— Ты такая понимающая, а?
— Так, у тебя проблема.
— Да, это так.
