Ясным солнечным днем, среди живописных просторов балатонского прибрежья маленький Янчи Чанаки вдруг испытывает нестерпимую тоску, заставляющую его уйти из дома «куда глаза глядят». Деликатное вмешательство взрослого человека, который постарался понять сложные чувства ребенка, оставило в душе мальчика неизгладимый след на всю жизнь, запечатлевшийся как «то памятное утро».
После завтрака мальчик стал играть в дальнем углу двора, у колоды для рубки дров, из гладко оструганных деревянных брусочков строил дом, хлев и сарай. Со стенами он справился легко, труднее оказалось сложить крышу: стоило ему с величайшей осторожностью положить последний брусочек, как все сооружение тут же разваливалось. Янчи приходилось начинать все заново. Однако терпение у него было завидное.
В голове у Янчи крутилась фраза, которую он сквозь сон услышал вчера вечером: «Надоело ему дома мыкаться, вот он и подался в возчики». Родители и бабушка вели между собой разговор о каком-то человеке с трудной судьбой, которого Янчи, верно, и вовсе не знал да и имя толком не разобрал, лежа в постели. То ли Миклош, то ли Михай… Наутро мальчик попытался выведать у бабушки, как звали того человека, который с тоски нанялся возчиком, и где живет его семья.
— Никого из них теперь на селе не осталось, — ответила бабушка. — Все они поумирали. Не было, видать, на них благословения божьего с той поры, как они беднягу Михая из дома выжили.
— А где он сейчас, этот Михай? — спросил Янчи.
— Погиб, болезный, в Сербии. Давным-давно.
Как бы там ни было, но и сейчас, во время игры, Янчи преследовала подслушанная фраза: «Надоело ему дома мыкаться, вот он и подался в возчики».
Янчи, боясь дохнуть, выкладывал крышу сарая, но задел какой-то брусочек, и вся постройка снова развалилась.
Малыш оглядел двор. Он был один. Родители жали в поле, бабушка возилась на чердаке. Янчи понял это, увидев лестницу, приставленную к открытой дверце чердака. С некоторых пор у бабушки вошло в привычку копаться там, перекладывать вещи с места на место, передвигать, подметать пол, однако время от времени она проворно спускалась по лестнице, поскольку должна была еще и стряпать: пробовала на вкус еду, помешивала в кастрюлях, подкладывала дров в огонь, а потом опять взбиралась на чердак. На внука же она не обращала ни малейшего внимания.
Янчи охватило чувство одиночества. Он сидел у обломков своих рухнувших построек, и у него пропала всякая охота к игре. Сейчас он мог бы без помех густо намазать краюху хлеба вареньем из шиповника, тщательно оберегаемым бабушкой, но ему не хотелось и варенья. Ему было безразлично даже, что готовится сегодня на обед.
Чувство одиночества усилилось, перешло в подлинную тоску. Он знал, что родители косят на дальнем поле, наверное, он смог бы даже отыскать их, ведь прошлый год в конце лета отец возил Янчи туда на телеге: они ездили за кормовой кукурузой. Янчи в ту пору сравнялось четыре года, и в памяти его сохранились проселочные дороги, причудливо извивающиеся меж полей. Однако он чувствовал, что тянет его вовсе не на косьбу к родителям.
Мальчик вскочил на ноги, оставив валявшиеся в беспорядке деревянные бруски. Пересекая двор, он слышал возню бабушки на чердаке. Янчи выскользнул со двора прямо на тропинку, которая у ворот их дома круто сворачивала направо. Он даже не оглянулся.
Тропинка извивалась по гористой местности, тянулась к востоку и спускалась в долину. Там белела ведущая к югу мощенная камнем дорога, но стоило пересечь ее, и, двигаясь дальше в том же направлении, человек выбирался на Диашское поле, за которым у подножья гор лежал Денешдиаш. С долины открывался вид на Балатон, на сверкающую обширную водную гладь, которая в такие безоблачные утра слепила глаза.
Янчи брел по тропинке — босиком, в рубахе, в холщовых штанах; он шел мимо знакомых домов, садов и виноградников, один за другим остались позади дворы Керека, Баница, Кишварги, и вот он спустился к корчме Яноша Буйтора «Закадычный друг».
Подумать только: та самая тропинка, по которой Янчи ушагал от своего дома, бежала и дальше через поле навстречу широко раскинувшемуся Денешдиашу, нацелясь чуть ли не прямо в центр поселка, дабы завести туда путника.
Мальчик ни минуты не раздумывал: ведущая в город мощеная пыльная дорога не привлекала его. Он стал искать продолжение тропинки и тут же обнаружил его на поле, поросшем клевером. Стоило только перейти по мостку через канаву, и он снова оказался на тропке.
Настоящее море клевера расстилалось направо и налево, куда ни кинь взгляд, тянулось до самого горизонта! Это было совсем иное поле — не такое, где сейчас косят родители, где, по словам отца, с одной межи до другой доплюнуть можно. Здесь надобно было как следует оглядеться, прежде чем увидишь край.
«Надоело ему дома мыкаться, вот он и подался в возчики» — снова, невесть в который раз за сегодняшний день, прозвучало у него в ушах, и он едва не заплакал от нахлынувшей тоски. Где-то неподалеку ворковали дикие голуби, их голоса еще больше расстроили Янчи. Отчего так берет за душу воркование диких голубей знойным летним утром? На ярком свету, при полной неподвижности воздуха?
