— Биг Бен, или большой Бен — это часы на Вестминстерской башне. Ну, а литл Бен — это, естественно, маленький Бен, так я перевожу слово «ходики». Добрался до сути? У англичан практически нет слова «ты», и они даже висельнику говорят: сэр. Не натирает ли вам шею эта веревка, сэр?
— Язык что надо, — сказал Янцис, — только не для нашего времени.
— Почему не для нашего? Язык — категория вневременная.
— Хрен с категорией, но как ты на таком языке скажешь Гитлеру, что его надо повесить за…
— Так и скажу: «Сэр, вас надо повесить за… Боюсь сэр, что это причинит вам некоторые неудобства». Понял?
Ренька пришла уже давно, а в комнату все еще не заходила. Янцису хотелось крикнуть, чтобы мать не пытала Реньку и не заговаривала ее до беспамятства, но не было сил. Силы ушли вместе с кровью. Крови тогда выхлестало много, и теперь часто накатывала слабость, когда он словно бы плавал, невесомый, по плотной воде, покачивался, на миг погружался, опять всплывал… А иногда сознание почти совсем затухало, он закрывал глаза и мягко, бездумно, как на лифте, проваливался в бездну. Так и сейчас он, наверное, провалился, потому что, когда вынырнул и открыл глаза, Ренька сидела на стуле рядом с кроватью и строго хмурилась.
— Поспи еще, поспи, — сказала она шепотом.
Но он отрицательно помотал головой и улыбнулся. В голове прояснилось, боль куда-то ушла, за окном голубело небо, а рядом сидела девушка.
— Все хорошо, — сказал он.
Ренька перестала хмуриться, наклонилась к нему и спросила доверительным голосом:
— Очень болит?
— Нет, — сказал он, — сейчас совсем не болит… На улице хорошо, да?
— Пригревает, — вздохнула Ренька. — На каштанах почки лопаются. У меня вся спина взмокла, пока я сюда добиралась.
— А почему ты не на работе?
— Так сегодня же воскресенье, — сказала Ренька.
Помолчали. Им трудно было найти тему для разговора, и они почему-то немного стеснялись друг друга.
— Немцы детей раздавали, — неожиданно сказала Ренька.
— Каких детей?
— Из Саласпилса. Сирот. У них там кровь выкачивали для раненых. А потом раздавать стали. Одна женщина из нашей мастерской взяла. Кожа и кости, смотреть страшно. На шее бирка деревянная. Химическом карандашом имя и фамилия написаны. Фамилию мы так и не разобрали. Он, понимаешь, сосал эту бирку, буквы расплылись…
— Черт-те что, — сказал Янцис. — Думаешь, выживет?
— Надо, чтоб выжил. Мы с Валькой в доску расшибемся…
— Вы осторожно, сразу не закармливайте. Ему бы витаминов.
— Достанем, — тряхнула головой Ренька, — и тебе и ему достанем. Плохо, что весна, но все равно разживемся чем-нибудь.
— Не обо мне речь, — поморщился Янцис, — я через день-другой встану. Ему достаньте.
Теплой ладошкой Ренька зажала ему рот.
— Ишь развоевался! Зря я тебе рассказала.
— Н’ч’го н’зря, — пробубнил из-под ее ладошки Янцис.
Ему было чертовски приятно касаться губами этой мягкой, нежной ладони, и то, что Ренька сидела здесь, рядом с ним, и над ним наклонившись, тоже было чертовски здорово. Кажется, он впервые видел ее лицо так близко, и так же, как Роберт заметил, что у него глаза синие, так и он теперь разглядел, что у нее глаза с золотниками, карие, очень большие, и на радужной оболочке несколько золотинок; а рот большой, но нисколько ее не портит; и, наверное, она недавно мыла голову, волосы светлее обычного, пушистые, каштановые, на солнце, должно быть, золотятся…
Ренька быстро отняла ладошку, словно ей щекотно стало.
— Ну, ну, не бубни. Спать тебе надо побольше. Я еще зайду.
Она встала, одернула короткую юбку, запустила в волосы пятерню, пытаясь пригладить их.
— Выздоравливай.
— Спасибо, что зашла, — сказал Янцис.
— Адью, — сказала Ренька и быстро вышла из комнаты.
Он закрыл глаза. В кухне пошептались, потом осторожно открылась и закрылась входная дверь. Щелкнул замок.
Карл Карлыч страдальчески поморщился:
— Будь такое средство… Но пока его нет. Болтают, правда, что в Англии изобрели. Какой-то пенициллин, что ли… Как будто спасает. Но плохо верится.
— Значит… — сказала мать.
Доктор закрыл кран, снял с гвоздика полотенце и стал вытирать руки.
Уже стоя в дверях, он, потоптавшись, сказал:
— Мужайтесь.
Потом она вошла в комнату к Янцису. Увидела его вопрошающие глаза, сказала громче, чем следовало:
— Как только встанешь, выпорю.
— А я встану?
— Нет, всю жизнь будешь валяться, а я за тобой ухаживать.
Он слабо улыбнулся:
— Отец сегодня приезжает?
У нее кольнуло в сердце.
— Сегодня. Если не слетел под откос.
— Не слетит, — тихо сказал Янцис.
— Ладно. Я в аптеку сбегаю. Тебе ничего?
— Все в порядке, — сказал он, — иди.
Но только она ушла, его стал трясти озноб. Голова отяжелела, мысли потеряли ясность и связь между ними потерялась тоже, он с трудом повернулся на бок, лицом к окну, за окном розовела от заката кирпичная стена, где-то под крышей ворковали голуби, во дворе, наверное, играли в прятки, потому что чей-то истошно звонкий голос выкрикивал:
— Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать.
Пришел из гимназии Тужурка, долго возился на кухне, потом осторожно заглянул к Янцису, увидел, что тот не спит, вошел, сел на кровать.
Озноб продолжался, и Янцис попросил:
