То, ушедшее лето полностью

…Началась агония. Катерина поняла это по тому, как судорожно его рука вдруг вцепилась в болотный мох. Словно кто-то хотел оторвать его от земли, а он из последних сил цеплялся за нее, как за последнее свое прибежище. И, наклонившись к самому уху Кита, давя рыдания, она зашептала:

— Мальчик ты мой… Потерпи немножко… Скоро тебе полегчает. А как боль уймется, я тебя домой перенесу, лечить тебя буду. Доктора приведу, выхожу… Ты только сейчас потерпи. Голубчик, родненький… Будешь ты жить, будешь!..

Она не знала, слышит ли ее Кит, но эти слова ей должно было говорить, чтобы не верил он в смерть, чтобы о жизни думал в последние свои минуты.

Катерина говорила все громче, потому что Кит теперь протяжно стонал, с каждой минутой все пронзительнее, нестерпимее, и ей стало казаться, что стонет весь мир, она уже почти кричала, полуоглохнув от этого страшного стона, истерзанная этой болью и душившим ее отчаянием.

А потом наступила тишина, и Катерина запнулась на полуслове, вздрогнула, еще не веря, что все уже кончилось, с ужасом ожидая, что сейчас он застонет снова.

Наконец она осторожно коснулась его лба, потом пригладила его еще мокрые от смертного пота волосы и, наклонившись, поцеловала в холодеющие губы. И тут сознание стало меркнуть в ней, все вокруг поплыло, и, медленно опустившись на глубокий мох, она облегченно закрыла глаза.

…Сегодня, перелистывая комплект журнала «Остланд», наткнулся на снимок: райхскомиссар Лозе во время посещения летнего лагеря, где отдыхают дети из областей, особенно часто подвергающихся воздушным налетам.

Быть может, и мои дети могли бы приехать в такой лагерь, здесь, в Латвии? Каким огромным счастьем это было бы для меня! Надо написать Лизбет, пусть постарается все как следует разузнать…

…Сегодня мы с Фис ходили на кладбище, где похоронен ее отец. Посидели на скамейке под огромным старым кленом. Фис немножко всплакнула. Я сказал: это привилегия мирного времени — найти вечный покой в таком месте. Вряд ли мои дети узнают когда-нибудь, где зарыт их отец.

Мимо нас прошла очень странная похоронная процессия: двое мужчин несли детский гробик, за которым шли молодая женщина и девушка; не было ни священника, ни церковного пения. Фис сказала, что немного знает эту женщину, и пошла спросить, кого та хоронит. Оказалось, что умер ребенок, взятый из КЦ[3]. Он был очень слаб и женщине не удалось его выходить…[4].

Я сказал, что не следует верить слухам…

…В газетах все чаще появляются траурные объявления не только о тех, кто пал на поле боя, но и погиб в борьбе с большевистскими бандами. Несколько раз мне встречались имена сослуживцев. Решил больше не посылать Лизбет «Deutsche Zeitung im Ostland», она станет беспокоиться и не поверит, что моя служба протекает в полной безопасности…

Они сидели в Майгиной комнате, пили фруктовый чай и жевали шоколад. Кроме них, в квартире не было никого.

— Ты не пойдешь сегодня к Даце? — спросила девушка.

— Если бы у тебя нашлось что-нибудь покрепче чая… — неопределенно сказал Хуго.

Она лениво поднялась, пошла в столовую. В дверях обернулась:

— Я понимаю пьющих мужчин, но когда молодая девка всю ночь хлещет водку… — Майга пожала плечами и вышла.

Вернулась с графинчиком какого-то бурого напитка и двумя рюмками.

— Кого ты имела в виду? — подозрительно спросил Хуго.

— Это свекольный ликер, — сказала она, ставя графинчик на стол, — мой отец знает такой рецепт, что пальчики оближешь.

— Ты говорила о Даце?

Майга не ответила, наполнила рюмки.

— Где она пила всю ночь?

— У какого-то Гунара, кажется.

— У Гунара? — Хуго был поражен. — В доме, где я живу?

Майга кивнула.