Всё утро представлял Марину – как она едет в автобусе одна, и накатывала паника. Она могла меня потерять! Подумать, что я больше не буду с ней. Хотя эти мысли, скорее, от высокой температуры. Мама, отправляясь на работу, выдала горсть лекарств и оставила меня на попечение отца. Предупредила, чтобы вызывал скорую, если температура будет держаться под сорок. Ложиться в больницу не хотелось.
Написал Янке, что болею. Получил в ответ несколько истерических сообщений, что она волнуется, что очень не вовремя и чтобы я немедленно, немедленно выздоравливал. Это всё потому, что уже и билеты куплены, а квалификационная книжка на сто рядов прочитана, всем родственникам показана и ждёт новых записей.
Отписался Вжик, Мурзе и Валерке. В ответ прислали сообщения, мол, приедут сегодня. Ответил, что не нужно, у меня высокая температура и не хватало ещё их заразить. Впрочем, Мурзя и Валерка подхватят грипп и без моих вирусов. Завтра напишут, что тоже свалились с высокой температурой. Мы втроём будем поддерживать по переписке Вжик. Она, кстати, не заболеет.
День проходил в полусне. Свободного времени масса, но голова и руки болели. От этого ни на чём сконцентрироваться не мог. Попросил у отца мандаринку, он принёс целый салатник. Счищал корочки и ел. Больше не хотелось ничего, да и мандаринов не очень, но они помогали от сухости во рту.
Доктор осмотрела меня, сообщила, что это грипп, велела сбивать температуру, и если она будет держаться или начнётся, к примеру, одышка, то немедленно вызывать скорую. Отец потом изредка заходил, прислушивался, нет ли хрипов или судорог. Я, как мог, улыбался ему, показывал, что на градуснике нет тридцати девяти. Он вздыхал и выходил.
Когда в комнату зашла Марина, я подумал, что недодержал градусник и на самом деле температура у меня за сорок и начались галлюцинации. Отец, добрая душа, дал ей аптечную маску-повязку, и ситуация сразу стала и серьёзной, и комичной. Люди, скрывающие под марлей пол-лица, на мой вкус, потешны. Я рассмеялся. А Марина, я понял это по глазам, даже не улыбнулась.
– Ты мне приснился, – сказала Марина, беря стул и садясь вплотную к кровати. – И я сразу поняла, что заболел. А потом тебя не было в автобусе.
– И часто снюсь? – уточнил я.
– С тех пор как тебя увидела – часто, но мне кажется, что ты снился мне и раньше, до этой осени.
Ох, я посмотрел на градусник – нет, тридцать восемь и два. Не послышалось. То, что я снился до того, как познакомились, – было одно из самых странных заявлений в моей жизни. А может, и останется. И ещё стало немного обидно оттого, что Марина во сне видит меня регулярно, а мне, как неудачнику, приснилась единожды, и то во время болезни.
– Хочешь, почитаю тебе стихи? – предложила Марина, снимая повязку.
– Ты не заразишься? У меня грипп вообще-то.
– Ты не понял, – ответила Марина. – Я не заболею, читая стихи.
Как стихотворения защищают от болезней, точно неизвестно и Валерке. Возможно, что всё это выдумка. Хочется, чтобы совершенные произведения искусства обладали и магическими свойствами. Что вот есть особенные стихи, красиво построенные, с тонко выписанными эмоциями, и они помогают при недомоганиях. И вообще помогают, когда серо, уныло, плохо.
Однажды я спросил Марину о том, как получилось, что она поняла стихи.
Впервые увиденные стихи казались забавными. Это был Пушкин. Но могла быть и Ахматова. Стопки коротких маленьких строчек напоминали стопки книг. Выглядело это совсем не так, как в рассказах и сказках, которые Марина читала раньше. Она стала искать смысл, и разбираться в переплетениях слов было увлекательно. Потом оказалось, что это не просто маленькие клочки, вырванные и записанные один над другим, что они сплетаются в большее. Оказалось, что каждая строчка такой стопки могла равняться целому увесистому тому. Или нет. В стихах есть особые смыслы и особая вибрация, недоступная прозе. Это как стена бревенчатого дома и высокий тополь, растущий рядом. Древесина есть и там и там, но они совсем разные. Стихи, в отличие от прозы, начинали вибрировать с первых слов, словно тополиная листва от слабого колебания воздуха. В жизни вибрации можно чувствовать всей кожей, если они от громкой музыки, проезжающего трамвая, грома или шагов человека. Но вибрации от поэзии – внутренние, потаённые.
Осенью, когда Марина простыла и заболела, она, чтобы быстрее выздороветь, читала много стихов. И сейчас не боялась гриппа. Он – пустяк, когда есть такое оружие, пусть бы я болел самой заразной формой туберкулёза или холеры. Кстати, с Мариной это действительно работало.
Прекрасно слышать стихи. Я – могу и понимаю красоту звучания, но для Марины это недоступно. Читать вслух она могла только для другого и сейчас делала это. Внутри неё же в это время качались, летали, окрашивались в разные тона, вспыхивали и сияли строчки Ольги Берггольц, Саши Чёрного, Веры Инбер. До того, как мы пересеклись с Мариной, я не знал таких фамилий. До того, как заболел, на самом деле. И вот каждая из них оживлялась Мариной. Для меня.
