– Конечно, – подтвердил учёный, – Дробич Марина Михайловна, она же в нашей системе работает. Специалист по кадрам, эйч-эр, хьюман рисосес, как сейчас говорят. Вы только с ней поделикатнее, пожалуйста! А женщина она очень, хм, приятная.
Александр понимающе выставил перед собой ладони:
– Разумеется, я понимаю. Я буду вести разговор о сборе материала для статьи, или, может быть, даже цикла статей в память талантливого физика.
– Вам телефон её дать?..
И, услышав, что у «корреспондента» уже имеется домашний телефон Дробичей, Культяев дал ещё и рабочий и мобильный номера Марины Михайловны.
– Вы, пожалуйста, сделайте хорошую статью о Лёне, он того заслуживает, – сказал учёный, пожимая на прощание руку лже-корреспонденту, и Александр почувствовал лёгкий укол совести: ведь никаких статей он писать не собирался.
«Собственно, а почему бы и нет?» – подумал он. – «Написать я, пожалуй, смогу – набил руку за последнее время на отчётах. И материала, скорее всего, будет достаточно. А Виктор Францевич поможет разместить статью в каком-нибудь приличном издании».
Для начала он позвонил матери Леонида Дробича по рабочему номеру, представившись по легенде, как и Культяеву, московским журналистом. Быкова удивил необыкновенно молодой голос – другого слова он не мог подобрать, заранее представляя себе пожилую женщину, мать тридцатипятилетнего сына. Марина Михайловна спокойно выслушала «московского журналиста» и не отказала во встрече. Более того, тепло поблагодарила за стремление сохранить память о сыне и обещала всяческое содействие.
Быков условился о встрече через час после окончании работы, и поскольку оставалось в запасе почти три часа, начал убивать время.
Он покатался по Академгородку, нарвался на штраф за неправильное перестроение из ряда в ряд на проспекте Академика Лаврентьева, и пообедал в ресторане гостиницы «Золотая долина», подумав мимоходом, что стоило остановиться здесь, а не в «Новосибирске».
Когда Быков нажал кнопку звонка, Марина Михайловна открыла дверь очень быстро – не так, словно стояла за ней, но будто находилась не далее, чем шагах в пяти.
Быков увидел женщину и обалдел: сказать, что она могла иметь тридцатипятилетнего сына, было очень и очень затруднительно. Копна каштановых волос с несколькими мелированными прядками обрамляла моложавое, нет, молодое лицо без признаков возрастных морщин. Конечно, морщинки имелись, но вполне уместные, и даже привлекательные, какими казались когда-то Быкову морщинки в уголках рта его первой учительницы английского языка (ах, как Александру хотелось когда-то поцеловать эти морщинки и сочные спелые губы!). Ясные зеленовато-карие глаза смотрели уверенно и открыто.
На женщине, мягко обволакивая фигуру, лежало простое домашнее платьице, оставляющее, однако, возможность видеть все достоинства, коим позавидовали бы многие молодые девчонки: совсем не отвислая грудь, чёткая талия, переходящая в крутые бёдра, стройные крепкие ноги.
«Ну и ну!» – присвистнул про себя Быков.
Нет, разумеется, никто бы не сказал, что этой женщине двадцать лет. Но это был именно тот случай, о котором в одном кинофильме, название которого Александр не запомнил, герой актёра Хью Гранта сказал, что в пожилых женщинах есть нечто от выдержанного вина: букет, аромат и длительное послевкусие, волнующее кровь и будоражащее воображение. Быков с этим соглашался, хотя встречается подобное нечасто: возраст никого не красит.
Быкова уколола мысль, что он на ответственном задании и нельзя расслабляться и пялить глаза на первую же симпатичную, но явно возрастную задницу.
Женщина поздоровалась и пригласила войти. Александр сдержанно и чуть скорбно улыбнулся, чтобы соблюсти определённую трагичность повода, по которому пришлось встретиться, и слегка склонил голову.
– Вы голодны? – спросила Марина Михайловна. – Долго добирались до Новосибирска?
– Ну что вы, спасибо большое! Я пообедал. А прилетел ещё вчера, разместился в гостинице, в городе. Знал бы, что можно в Академгородке остановиться, так бы и сделал.
– Позвонили бы заранее – могли бы у меня остановиться, в Лёниной комнате, – чуть печально сказала Марина Михайловна. – Комната пустая давно, ведь у Лёни последние два года имелась квартира. Но он часто здесь бывал, и уж коли вы о Лёне собрались писать, вполне уместно побыть в его комнате… Что уж теперь? Человека не вернёшь, а написать о нём – самое малое, что можно сделать.
– Я тоже так считаю, – ответил Быков, почти ощущая себя журналистом, собирающимся написать статью о безвременно ушедшем талантливом учёном.
– Ну а чаю вы не откажетесь выпить? – предложила Марина Михайловна.
Быков кивнул:
– Почему нет? Чай – как раз то, что нужно. И поговорить сможем. Я тут взял к чаю. – И он протянул коробку с красивым тортом «Сказка», который выбрал в местном супермаркете.
Марина Михайловна мягко улыбнулась, взяла торт и пригласила Быкова подождать в гостиной. Сама ушла на кухню, где раздалось позвякивание посуды.
