Фёдору это и требовалось: неторопливо выпить две-три рюмки, после чего, отрешённо поглазев на публику, неспешно двинуться домой и завалиться спать. Затем, если удавалось заснуть, встать утром – и снова дожидаться вечера.
Он никогда не садился за столик, но иногда вступал в мимолётные разговоры у барной стойки. Разговоры велись так себе: о политике и экономике, о терроризме, о расширении НАТО на Восток, о китайской экспансии в Сибири, о ситуации на Украине и в Грузии, и тому подобные.
Собственные слова ему казались шаблонами, которыми он прикрывал пустоту, создавая видимость заинтересованного диалога в полумраке «британского паба», занесённого в центр России ветрами предпринимательской активности. И поэтому он часто цитировал дикторов телевидения и международных обозревателей, с которыми, в общем, был согласен – даже с теми, кто высказывал противоположные точки зрения. Потому что, вдумавшись, долю здравого смысла можно было найти у каждого.
Фёдор подсчитал, что денег, накопленных в семейной жизни, и которые ему теперь не особо нужны, хватит на пять-шесть лет подобных сидений в баре – он почти ничего на себя не тратил. Что будет потом, думать не хотелось. Может быть, он найдёт работу: даже когда стукнет пятьдесят, охранником его возьмут везде с превеликим удовольствием.
Мужчину, наблюдавшего за ним, Пошивалов заметил ещё когда незнакомец первый раз появился в «Шерлоке Холмсе». Роста высокого, на вид лет сорок-сорок пять, крепкий, подтянутый. Незнакомец устраивался за дальним столиком и потягивал эль.
Пошивалов, заметив, что за ним наблюдают, даже спиной ощущал взгляд – свойство, выручавшее во всех «горячих точках», где он побывал. Вполне возможно, что мужчина тоже где-то служил или ещё служит.
На третий вечер таких разглядываний, незнакомец как бы невзначай подсел к Фёдору за стойку. Пошивалов и бровью не повёл, но внутренне подобрался: никаких разговоров с вероятным бывшим коллегой вести не хотелось. Краем глаза он видел, что мужчина, вертя стакан, поглядывает на него.
«Да пошёл ты!.. – с раздражением подумал Пошивалов. – Сейчас допью – и отвалю, на сегодня хватит».
Он допил виски, раздавив зубами остаток льдинки, и начал вставать, когда незнакомец подал голос.
– Фёдор Сергеевич, мог бы я просить Вас уделить мне сегодняшний вечер?
Пошивалов удивился: манера разговора оказалась совершенно иной, чем та, какую он ожидал. Так мог общаться не бывший коллега по «горячим» точкам, а деятель культуры.
«Имя знает, неспроста, – подумал Пошивалов. – Может, режиссёр? Хочет пригласить сниматься? Сейчас до хрена всякой боевой дребедени снимают…»
Ещё года три назад, когда служил, ему делали подобное предложение. Тогда было не с руки, а теперь сил и желания сниматься в кино он и вовсе не чувствовал. Возможно, раньше у него получилось бы, а теперь нет: играть на экране роли бравых вояк, давным-давно сыгранные и переигранные в реальной жизни, казалось смешным и до тошноты ненатуральным.
Правда, подобным манером мог разговаривать сотрудник ФСБ или аналогичной службы. Этих типов Пошивалов недолюбливал в принципе, и поэтому слез с табурета.
– А, думаете, есть смысл? – Фёдор постарался вложить в интонацию максимум сарказма.
Незнакомец не обиделся и сдержанно улыбнулся:
– Думаю, есть. Более того: уверен, что вам это поможет избавиться от душевной боли.
Видя, как Фёдор переменился в лице, человек поспешно добавил:
– Простите, ради бога! Поможет как-то сгладить вашу боль.
Пошивалов сдержался и ответил негромко:
– Вы кто, исповедник, мать Тереза, господь Бог? И с какой стати хотите мне помочь?
– Разумеется, я хочу вам помочь не из альтруистических соображений. Мы заинтересованы в привлечении людей вроде вас. Хотя будет неверно, если я скажу, что организация, которую я представляю, преследует финансовые интересы или нечто подобное.
– Кто такие «мы», мафия, что ли? – вырвалось у Фёдора.
Незнакомец снова мягко улыбнулся:
– Да что вы! Мы посильнее и мы совершенно тайная организация, в отличие от мафии, которая ныне практически не скрывается.
– Тайная?… Если так, мне с вами тем более не по дороге.
Фёдор резко отошёл от стойки, сдёрнул с вешалки куртку и вывалился в промозглый октябрьский вечер. На высоком крыльце паба выругался полголоса, достал сигарету и, прикурив, плюнул плотной струёй дыма во влажный воздух.
И вдруг поймал себя на мысли: а чего же он не уходит?
«Неужели жалею, что не продолжил разговор?»
И сам себе признался: да, сожалеет об упрямой решимости отказывать всем и вся. Ведь он почувствовал звериной интуицией военного разведчика, что подсевший к нему незнакомец не мафиози и маловероятно, что сотрудник ФСБ. Но кто тогда?! «Мы посильнее…» Какое-то сверхсекретное президентское подразделение?
