– Я насобирала, но не понимаю, съедобный или нет… – всё так же тихо пролепетала бабушка. Такая робкая, будто совсем не приспособленная к реальной жизни, какая-то чересчур изящная, городская: старенькая брошь с потерянными местами камешками венчала кружевной воротник, тщательно отпаренное шерстяное платье было аккуратно заштопано, глаза наполняла растерянность, исковерканные временем руки беспомощно тряслись…
– Нет, это поганка. – Я внимательно оглядела её находку. Оценила и остальные – там тоже не было съедобных.
– Как?! И эти тоже есть нельзя?
– И эти тоже.
– Может, можно как-то выварить?
– В этом разбираться надо, я бы не рискнула…
– Как… – прошептала она так горько, будто весь мир рухнул прямо у её с трудом передвигающихся ног. – Я ведь их пожарить хотела… Был бы обед…
И она заплакала. Крупные слёзы хлынули по испещрённому мелкими морщинками лицу сияющими ручейками. А у меня сжалось всё внутри… От страха. Перед своим будущим. И от стыда. За себя, за нас всех, за наше несправедливое к пожилым людям время.
