Городское фэнтези. История любви. Иногда ты подходишь слишком близко к невидимой черте, за которой начинается обратный отсчет твоей жизни. Хорошо, если личный ангел хранитель убережет тебя от последнего шага. Мой ангел, наверное, спал. Он пропустил момент, когда я ступила за точку невозврата.
Альбомный лист держался на холодильнике с помощью двух гипсовых коров, со спрятанными в белых брюхах магнитах. По бумаге скакали корявые печатные буквы, выведенные детской рукой.
Ниже шел перечень дел, одобряемых этой политикой.
Под пунктом первым числилась уборка кровати, под пунктом вторым — сбор разбросанных вещей, третий пункт вещал о необходимости вымыть посуду (за собой).
Дела записали маленькими буквами: то ли автор рассчитывал на длинный список, то ли не хотел лишний раз привлекать собственное внимание.
Ниже, наискосок и поперек листа, шло предложение, заканчивающееся четырьмя восклицательными знаками: "
Я вдохнула, содрала листок, скомкала его и зашвырнула в мусорку — зря научили Ляльку писать. Нет теперь мне покоя от этой малявки.
Мама неодобрительно проследила за полетом бумажки и не удержалась от замечания:
— Зачем сняла? Все правильно тебе написали.
Ее муженек ничего не сказал, но усмехнулся. Кровь прилила к щекам, и я уткнулась в бокал с кофе. В нашей семье я что-то типа тренажера для битья. Нет, руку на меня не поднимают, но вот в остальном…
Слишком горячий кофе обжег небо, и я, хватанув ртом воздух, чуть не выплюнула его обратно.
— Ешь красиво, — тут же недовольно буркнул Влад, — и так не красавица, а с такими-то привычками и вовсе — свинарка из Кулебякино.
Мать посмотрела на меня с укоризной, но промолчала. Аппетит исчез напрочь, я встала и выплеснула остаток кофе в раковину, не забыв прополоскать чашку. Огрызаться не стала. Все равно этого козла ничем не пронять, только мать расстрою.
Лялькиного отца я не любила. Он был заносчивой и занудной сволочью, каждый день доказывавшей падчерице, что она напрасно белый свет коптит. Из-за него я старалась реже бывать дома, а выходные вот уже как шесть лет казались самыми нежеланными днями. Особенно если мать уходила на дежурства, а отчим принимал на грудь. Нет, он меня не бил. И не приставал, слава богу, зато постоянно зудел, учил жизни и сравнивал со дочерью. За это я порой ее просто ненавидела. Порой. В такие минуты, как сегодня.
— Держи! — сунули мне в руки рюкзак, набитый до самого верха.
Весил он не хило, кило семь не меньше — только перекинула через плечо, а узкие лямки уже врезались в кожу.
Я поморщилась и тут же получила:
— Ничего, не сахарная, не рассыплешься!
Это точно — не сахарная, не золотая и даже не сладенькая. Ничего, я привыкла.
— Давай, давай, Александра, а то опоздаешь! — поторопила мать.
Я молча кивнула и вышла в подъезд. Еще до маршрутки чапать — к вокзалу меня никто не повезет. Потому что — не сахарная.
Я скривила рот в усмешке. Ну и пусть! Подумаешь… Все равно мама водить не умеет, а ехать с
Через полчаса я уже поднималась на подножки поезда. Мне всего шестнадцать, рановато для далеких поездок, но на этот раз выбора не оставалось — маму не отпустили с работы, а
Не могу сказать, что это радовало — глухо у них там, телевизор и тот полтора канала показывает. Даже сотовый сигнал не берет! А ведь село-то большое. Или мне так в детстве казалось? С одной стороны, я рада в деревне пожить: бабка меня любит. Кажется. Ну, во всяком случае, жалеет: типа, сироткой расту. А с другой — что мне делать у нее? Даже в инет не залезешь.
Я, вздохнув, пристроилась на скамейку и глянула в серое от грязи стекло. Оно словно зеркало услужливо подсунуло мое же отражение, и я надвинула на лоб капюшон толстовки: любоваться особо нечем.
Мимо протопала бабулька с котом в корзинке, примерилась сесть, а потом передумала — свободных мест оставалось достаточно. Я знала, что так будет. Рядом сядут в последнюю очередь. Давно заметила, если у людей оставался выбор, они старались обходить меня стороной, словно чумную. Даже если им улыбались во весь рот.
Ну и пусть!