Точка невозврата полностью

«Владимир Ильич! Прошу назначить заседание Совнаркома на завтра не ранее девяти часов вечера. Завтра по всем районам крупные митинги по плану, о котором мы с вами уславливались; предупредите всех совнаркомщиков, что в случае приглашения или назначения на митинги никто не имеет права отказываться. Митинги начинаются с шести часов вечера».

– Эту записку написал Свердлов вечером в четверг, 29 августа, – объяснил Агапкин, когда я подняла на него глаза, – теперь скажи, ты заметила в ней что-нибудь странное?

Я задумалась, закурила. Официант принес мне и Агапкину по стакану свежего апельсинового сока, для Адама поставил на специальный собачий коврик миску с водой.

– Ну, во-первых, непонятно, зачем она написана, – произнесла я медленно и перечитала текст еще раз, – если не ошибаюсь, митинги проводились каждую пятницу, это Ленин наверняка и так знал, зачем было напоминать?

– Правильно, – кивнул Агапкин, – давай дальше!

– Во-вторых, путевки на эти пятничные митинги распределяли агитотдел ВЦИК и Секретариат ЦК, они напрямую подчинялись Свердлову. С какой стати Ленин должен предупреждать совнаркомщиков? Это обязанность секретарей, а не главы государства. – Я загасила сигарету, хлебнула соку и вопросительно взглянула на Агапкина. – И что за план, о котором они «уславливались»?

– Молодец. Теперь переверни страницу.

«Когда я вошла в квартиру, около вешалки стоял Свердлов, и вид у него был какой-то серьезный и решительный. Взглянув на него, я решила, что все кончено.

«Как же теперь будет?» – обронила я. «У нас с Ильичом все сговорено». «Сговорено – значит кончено», – подумала я».

– Это из воспоминаний Крупской, – объяснил Агапкин, – 30-го в пятницу она вернулась домой поздно, когда его уже привезли. Что тебе сразу бросилось в глаза в этом тексте?

– «У нас с Ильичом все сговорено», – процитировала я, – и вообще, странный диалог, особенно если учесть обстоятельства. Конечно, Надежда Константиновна была партийной фанаткой, но не до такой же степени. Она только что узнала, что ее муж тяжело ранен, истекает кровью. Наверное, прежде всего должна бы спросить, как он себя чувствует, насколько опасно ранение.

– Ранение, – эхом отозвался Агапкин, – это третье действие драмы, которая по жанру больше походит на водевиль. Да, пожалуй, водевиль, но совершенно адский, грубый и жестокий.

Принесли еду. Мы ели молча. Треска и шпинат оказались действительно очень вкусными. Я заметила, что листы исчезли со стола.

– Они у тебя в сумке, – сообщил Агапкин и принялся за большой клин яблочного пирога, украшенного горой взбитых сливок.

Иногда он подкладывал куски пирога Адаму в миску, ворча при этом, что сладкое и жирное очень вредно для собачьего здоровья. Они оба так аппетитно ели, что мне тоже захотелось заказать какой-нибудь десерт, но я сомневалась, влезет ли в меня после трески со шпинатом, и пила крепкий кофе.

Когда мы вернулись в гостиницу, фрау уже ждала меня в лобби. Я открыла рот, чтобы представить ей Агапкина и Адама, но вовремя спохватилась. Они, разумеется, исчезли.

Я плохо помню, как прошло выступление. Мне пришлось прочитать довольно длинный кусок из моей книги по-русски, потом минут сорок молодой актер читал по-немецки несколько глав, потом стали задавать вопросы.

В большой аудитории собралось человек триста, в основном студенты и преподаватели. Переводчика не было, я говорила по-английски и в очередной раз убедилась, насколько легче обсуждать стандартные литературные темы на чужом языке. Не знаю, почему, наверное, происходит нечто вроде отстранения, как будто надеваешь маску.

После выступления у меня слипались глаза, я едва сдерживала зевоту, но мне преподнесли сюрприз, сообщили, что в ресторане заказан стол, специально в мою честь, и предстоит ужин с университетскими преподавателями.

В ресторан отправилось человек двадцать, это радовало. В такой большой компании легче сачкануть, помолчать, забиться куда-нибудь в угол, чтобы никто не трогал.

Преподаватели были вполне милые, симпатичные, но я слишком устала, к тому же ничего в это время суток есть не могла. По европейскому времени – половина одиннадцатого, а в Москве половина первого ночи. Пока шли к ресторану, я немного отстала, и рядом со мной возник Агапкин.