И вот сейчас она пойдет к нему, Старику, теперь уже известному под псевдонимом Ленин, к автору боевой брошюры «Что делать?». Как-то он встретит ее? О чем поведет разговор? От робости перед его авторитетом не сказать бы какой-нибудь глупости…
По дороге Мартов не умолкал ни на секунду, и робость Веры перед близкой встречей несколько приутихла.
Владимир Ильич сам открыл дверь.
— Входите. Рад вас видеть. — Долго и горячо жал руку, будто старой знакомой, с которой не виделся много лет, позвал жену: — Надюша, к нам пришли. Это — Вера. А отчество, простите, не знаю.
— Васильевна. А здесь — просто Наташа.
— Отлично. Так и будем звать. А вы, я слышал, из нашего старого «Союза борьбы»? Вот где довелось встретиться с питерской единомышленницей.
И у Веры Васильевны неожиданно повлажнели глаза, как виноградины в росистое утро.
Потом они все, сидя в комнате Владимира Ильича, разговаривали о Питере, о рабочих кружках, о стачках, потрясавших столицу в памятное для них время. У них оказались общие знакомые, о которых было что вспомнить. Тут же и договорились о работе.
— Вот вам ремингтон, — указал Владимир Ильич на пишущую машинку. — Осваивайте.
Вера Васильевна подошла к столу; отыскивая нужные клавиши, ударяла одним пальцем. Рычаги били снизу валика. Повернув его, прочла: «В добрый час», похвалила четкий шрифт, сказала, что, если потребуется, может и корректуру читать.
— Великолепно. Корректора нам как раз недостает, — отозвался Владимир Ильич. — А корректура после наборщиков, не знающих русского языка, стала архитрудной. Но вы не робейте — будем помогать.
Была пора обеда, и Владимир Ильич предложил пойти всем в одно маленькое кафе, где подают быстро. Через час уже можно вернуться.
— Знаете, время… Нам никогда его не хватает, — объяснил он.
— Я тоже люблю все делать по часам, — сказала Вера Васильевна.
— Выходит, что и в этом мы — единомышленники!
Димка устала. Два месяца беспрерывных разъездов так измотали ее, что она едва держалась на ногах. Хотелось поскорее выбраться назад в Германию. Хотелось расцеловать мужа и Вольку. Как они там без нее? Здоровы ли? В последние ночи в вагонах ей снились кошмарные сны: вот ее схватили, вот заковывают в кандалы… Даже шею обмотали цепью. Она просыпалась в холодном поту. Сердце готово было разорваться от тревоги и тоски.
В Берлин. Скорее в Берлин…
Но вместо Германии нужно снова мчаться из Смоленска в Киев, — через несколько дней там соберутся агенты «Искры» не только южных городов, но даже из Москвы приедет Грач. Авось до совещания удастся там отдохнуть денек. Хотя едва ли…
Перед отъездом из Смоленска отправила в редакцию частично зашифрованное письмо о том, что второго февраля в Киеве готовится демонстрация. Она приедет туда за два дня, чтобы успеть повидаться с членами комитета…
Киев бурлил.
1-го февраля в драматическом театре был бенефис артистки Пасхаловой. В середине второго акта с галерки посыпались разноцветные листки. В прокламации социал-демократического комитета гневные строки, оттиснутые в типографии, клеймили царизм:
«Прежде русские цари лицемерно утверждали, что власть их опирается на любовь народа. Теперь Ника-Милуша всенародно признает, что правит страной при помощи жандармов, правит кнутом и штыком».
Студенческая листовка заканчивалась стихотворными строчками:
Листовки были расклеены на заборах и домах, разбросаны в цехах фабрик и заводов. Офицеры обнаружили их в казармах пехотинцев. В листовках сообщалось, что демонстрация начнется в полдень.
Город был полон слухов. Рассказывали, что генерал-майор Новицкий вернулся из Петербурга с неограниченными полномочиями, что министр внутренних дел Сипягин, по народному определению — «дремучий дурак», разослал секретный циркуляр: пороть всех демонстрантов податного сословия. Врачам было предписано сообщать жандармскому управлению обо всех, кто обратится за перевязкой. Вечером прибыла с песнями казачья сотня…
Димка знала, что руководить демонстрацией поручено по жребию одному из членов комитета. Она под именем австрийской подданной Марии Козловской поселилась в гостинице «Невская». Из предосторожности комитетчики посоветовали ей не появляться на улицах.
Но разве могла она в такой день усидеть в гостинице? Еще утром, стоя у окна, слышала: под барабанный бой марширует пехота. Взглянула на Крещатик: под лучами солнца поблескивают грани штыков. Вдоль тротуаров замерли шеренги городовых. На вороном коне гарцует пристав…
Неужели помешают демонстрантам выйти на главную улицу? Неужели дрогнут люди, переполненные гневом?
Димка надела теплую ротонду и меховую шапочку, перед зеркалом подобрала пряди волос и вышла на улицу. На тротуарах Крещатика уже столпились зеваки. В переулках группками стояли студенты и мастеровые.
