«Четыре дня прошло, корабль только-только пришел в Тир. Захочет — найдет», — подумал чиновник и активировал амулет.
Боргул поверил ольвийскому компаньону. Он всегда удивлял своим нюхом на деньги. Казалось, из ничего, а на тебе — прибыль. Вовсю использует служебное положение. В Тире давно бы казнили или, по крайней мере, сослали с конфискацией, а в Месхитии, кичащейся своими порядками, — держат. Боргул, презрительно думая о «прогнившей Месхитии», всегда забывал уточнять: в Ольвии, практически отдельной стране прирожденных торговцев.
Связался с Озгулом, одним из «ночных князей» Тира. Его «спрут» раскинул щупальца на все порты. Авторитет — выше не придумаешь. Мог щелчком пальцев собрать банду в любом конце страны, а по совместительству являлся не отрекшимся от веры предков шаманом, одним из сильнейших.
— Когда найдешь, непременно вызывай меня, я приду Звездной тропой. Моя информация — я за нее отвечаю.
— Разумеется, друг, разве я тебя обманывал? Позову обязательно, обещаю, — ответил магу Озгул и покачал головой.
«Жадный он, боится, обойдут. Неприятный человечишка, но нужный… пока», — подумав о Боргуле, стряхнул с себя гадливость и отдал распоряжения.
На след приметной четверки наткнулись быстро. Озгул со своими неразлучными телохранителями, воинами-магами Рахмоном и Чингизом Звездной тропой пришел в Далор.
Рыночный «смотрящий», поедая глазами Озгула (еще бы — сам «князь» пожаловал), докладывал:
— Собирались в дальнюю дорогу, закупали всего. Две повозки, борков и по мелочам. Десяток наемников из артели Дохлого наняли.
— Когда?
— Два дня уже.
— Куда направились?
— Тавернщик знает. На рынке не распространялись. Дохлый может знать, но у нас с ним — сам понимаешь.
— Ладно, хвалю. Ты вот что, свисти своих. Не городских, а «степных волков». Всадников с оружием. Будет дело.
— Сколько собирать, Озгул? — Глаза «смотрящего» загорелись. — К тебе и сотня сбежится!
— Нет, много. Десятка два достаточно, но самых лучших! Смотри у меня.
— Как можно! Я Добрячку весточку пошлю, а он уже сам отбирать будет.
— Хорошо, — согласился Озгул, — три дня тебе на все.
— Все сделаю, ты меня знаешь!
— Потому ты здесь до сих пор и сидишь, — бросил «князь», отходя от «смотрящего». Вот и пойми, что он имел в виду!
Озгул направился в дорогую пригородную таверну, где останавливались «купцы» с двадцатью восьмью мешками золота. Это примерно сорок талантов.
А может, не золото, но разгружали его в порту сами, никому не доверили. Портовые воры и это сболтнули «смотрящему», и о таверне рассказали. Знали бы доподлинно о грузе, то не дожидались бы прибытия «князя». А так… с десятком Дохлого за неизвестный «пшик» никому связываться неохота. Да и «купцы» больше на воинов походили, а не на «денежные мешки». Оказалось — пролетели, там действительно золото или еще что-нибудь ценное, раз сам Озгул по их души приехал.
— Ты еще жив, Озгул? — вдруг услышал он насмешливый старческий голос. Дернулся, как от удара, и резко обернулся.
Перед маленьким храмом Лоос среди других нищих сидела седая старуха и смотрела на «князя» хоть и выцветшими, но полными презрения глазами. Озгул сжал скулы, раздвинул закрывших его телохранителей, знаком показывая «не вмешиваться», и, опираясь на шаманский посох, зашагал к нищенке, не отводя взгляд от старой знакомой. Когда он подошел к ней, других нищих и след простыл, исчезли, как по волшебству.
— Дождешься, мерзавец, настигнет тебя мое проклятие, жди! — уверенно проскрипела старуха. Если бы взгляд мог жечь, то от Озгула давно остались бы одни головешки.
— Столько лет не брало и дальше не возьмет, — сквозь зубы ответил «ночной князь», — я сильнее тебя.
— Меня — да, — согласилась старуха, — но не предков! Ты предал их память!
— Это чем же? — возмутился Озгул. — Они всегда стригли овец и резали баранов!
— Они ходили меч на меч, а не резали исподтишка! — горячо возразила нищенка.
— Не путай жизнь со своими сказками! Я их достаточно наслушался от тебя, еще в детстве! Ходили в набеги, брали все, что плохо лежит, и резали! И брали в рабство, и резали, и грабили.
— А после этих отступников изгоняли на Совете Старейшин!
— Какая ты наивная, Альгин! Сказками занималась, ими и живешь! До глубоких седин дожила, а все в них веришь!
Это был давний спор. Сказительница Альгин жила в одном роду с маленьким Озгулом и уже тогда была старой. Род кочевал от пастбища к пастбищу, а сказительница рассказывала детям сказки. Веселые и грустные, страшные и не очень, но в них добро всегда побеждало зло. Она искренне надеялась, что дети с ее помощью вырастут честными и справедливыми. К сожалению, жизнь не сказка, и Альгин понимала это. Умом, не сердцем. Выросшие дети неправедными поступками всегда больно ранили ее, но она их прощала. Брала вину на себя. Только Озгула прокляла. Ему передали.