Я иду за ним, но отстаю на полдороге, возвращаюсь, иду к лесу, меня нагоняет «ауди», директор подбрасывает до трассы, и я скоро ловлю попутку.
Запах старика жил ещё в доме несколько недель, и месяца два я не ездил на дачу, чтобы он выветрился.
Только следующей осенью я добрался до Калуги, в гости к Сергеичу. Вместо того мужика с цепью в директорском кабинете хозяйничала серьёзная женщина в старомодных очках-бабочках, Елизавета Валерьевна. Я расспросил о старике. Главврач отправила меня в архив, располагавшийся в монастырской башне. Пробравшись сквозь мокрые низкие ветви яблонь — по щекам безвольными мокрыми ладонями, — я поднялся по гнилым ступеням к архивариусу, словоохотливая тётушка открыла зарешеченную дверь хранилища, вызволила с полок две папки. Сергеич, оказывается, потом нашёлся для мира, у него были и родственники, и место жительства, но прежде чем найтись, он умер. Похоронили его на городском кладбище, там есть участок, наш, больничный, так что можно могилку найти, может, родственники и памятник поставили, оградку, кто знает.
Я нашёл могилу Сергеича, постоял у безымянного плечистого креста.
Смеркалось; сторож, проводивший меня, ушёл.
Галки поднялись с берёз, покружили и долго-долго вспыхивали врассыпную, оглушительно вскрикивая над головой.
Теперь я всё чаще думаю о Сергеиче. Вот и вчера — я приехал на дачу уже за полночь, по дороге попал в снегопад, полз среди лесов, ни зги, ни дороги не видно, один раз свалился с обочины, хорошо ещё, сам выбрался. Войдя в дом, вдруг почуял запах шипра, но растопил печку и больше уже не слышал, а теперь стало ясно, чьё дыхание я видел утром на реке, чей вздох приветствовал меня в морозном небе.
Однажды оказался я в Витебске в командировке с товарищем, Борькой.
Мы приехали на рабочей машине, со всем оборудованием и инструментами, набрав по дороге у обочины багажник груздей.
Четыре дня мы устанавливали в новой синагоге систему безопасности производства нашей фирмы: видеокамеры, сигнализацию, досмотровый сканер.
Раввин Гуревич попросил нас работать в головных уборах.
Я отказался.
Борька послушно нацепил на лысеющий затылок кипу из лотка у входа.
Спали мы в молельном зале на столах.
В синагоге я не видел никого, кроме раввина и его жены, беременной бледной женщины в парике и с коляской. Она приносила нам еду и объясняла, как кошерно солить грузди: в подвале имелась небольшая кухня.
Борька пробовал молиться по сидуру, который дал ему Гуревич.
Я вечерами ходил на реку.
В последний день мы решили отпраздновать командировку.
Зашли в пустой ресторан «Орбита» на берегу Двины.
Я раскрыл меню толщиной с «Анну Каренину».
Разнообразие состояло в основном из водки и салатов.
Подошла симпатичная официантка лет сорока.
Борька поправил кипу и спросил:
— У вас есть кошерное?
— Ты спятил, — прошипел я, — сними шапку хотя бы.
Официантка покачала головой.
— Тогда дайте мне не нарезанных огурцов, помидоров и варёных яиц в скорлупе.
Так раввин Гуревич учил Борьку быть евреем в безвыходной ситуации.
Наконец я добрался до приложения «Прейскурант на бой посуды» — и посмотрел в глаза официантке:
— Два стакана водки, пожалуйста.
— «Пшеничная», «Праздничная», «Столичная»?
— «Житня».
— Закуска?
— Мне большую пива.
— Я обойдусь, — ёрзнул на стуле Борька и снова поправил кипу.
— Люблю евреев, — вдруг сказала официантка.
— Какая связь?
— Тихие вы.
— Когда как, — защитил я Борьку.
— Не станете же посуду бить?
— Как знать, как знать.
— Меню оставить?
— Там скидка на полный сервиз есть?
— Нет.
— Тогда забирайте.
Через полчаса мы расплатились и вышли постоять над рекой.
Когда в первый день мы въехали в город, в нём не угадывалось почти ничего из картин Шагала: сплошь панельные и кирпичные дома советской застройки. Но мы выбрались к реке, и город покатился по её берегам, вдоль плавной излучины, по изломам оврагов, заросших облетевшими уже, мокрыми липами. И тут я понял, что знаменитые летящие любовники Шагала в точности повторяют изогнутый рекой и оврагами рельеф города. Тела их, сошедшиеся в объятиях, вторят береговой линии. Любовники словно поднялись в высоту из своего отражения во времени-реке.
— Ты когда-нибудь бил посуду? — спросил я вдруг Борьку.
— Только случайно. Какая странная примета: разбитый стакан — к счастью.
— Ты ей понравился, кстати.
— Кому? — робко поинтересовался Борька.
— Официантке.
— Так считаешь? — Борька потрогал кипу.
— Убей бог меня из пистолета.
Борька остановился.
— Думаешь, стоит вернуться?
— Немедленно.
— Интересно, сколько ей лет?
— Тридцать пять. Ну, тридцать семь.
— Да, зря я пиво не взял.
Мы вернулись в ресторан и уселись за тот же столик.
Официантка принимала заказ у компании, явившейся в наше отсутствие.
— Скоро же вы соскучились, мальчики, — подошла она к нам и направила карандаш в блокнот.
Как только заказ был принесён, к нам подсел худенький паренёк в спортивном костюме.
— Извиняюсь, вы чьи будете?
Борька кисло посмотрел на меня.
— По национальности? — спросил я.
Парень задумался. Кивнул.
— Евреи, — вдруг сказал я.
Паренёк пересел обратно.
Раздался громкий шёпот.
Борька махнул пиво залпом.
Паренёк снова присел.
