Ершов вздрогнул и остановился. На крыльце, расставив ноги, стоял высокий, широколицый, заросший густой щетиной мужчина лет сорока. На нем была синяя, выгоревшая на солнце демисезонная куртка и такие же синие, с карманами на коленях хлопчатобумажные брюки. Смотрел он исподлобья, и, может быть, от этого его темные, наполовину прикрытые бровями глаза казались обрезанными.
– Ну-ну, смелее, – сказал мужчина. – Я не кусаюсь.
– Вы Бакшеев?
– Попал точно. Небось Ротов прислал.
– Он, он! – с необъяснимой поспешностью ответил Ершов. – Спрашивает, когда вы на работу выйдете. Я с вами вместо Фонарева летать буду. Заблудился я тут, хорошо женщину встретил, она рассказала, куда идти.
– Летчику блудить не следует, – сказал Бакшеев. – Начинающий летчик должен со своего чердака узнавать соседний двор, а дом командира – тем более. Ну да ладно, на первый раз прощаю.
Бакшеев сунул гаечный ключ в брюки, спустился с крыльца, открыл калитку.
– Заходи в дом, – все тем же ровным голосом пригласил он.
Первое, что бросалось в глаза в доме Бакшеева, – так это огромная полетная карта. Она занимала полстены. Точно такую же видел Ершов в аэропорту в штурманской комнате. Рядом с картой на тонком ремешке висел планшет, левее, на подоконнике, стояли авиационные часы, а снаружи, за стеклом, торчал самолетный термометр.
После того как ушла жена, Бакшеев жил вдвоем с дочерью. Вообще-то поначалу он остался один, жена забрала и дочь. В свое время в аэропорту было много разговоров: одни осуждали Бакшеева, другие оправдывали его. Но через некоторое время дочь вернулась к отцу, и разговоры смолкли.
– Вот что, не в службу, а в дружбу, пока магазин не закрыт, слетай, возьми бутылку, – Бакшеев, как бы извиняясь, развел руками. – Приятель должен прийти. Я сам хотел сходить, да тут у соседки несчастье – трубу прорвало, дома, кроме ребятишек, никого.
– А я уже взял, есть у меня, – сказал Ершов, подивившись проницательности Падукова, и достал из портфеля приготовленную бутылку.
– Ох, и летчики пошли, – с какой-то неприятной интонацией произнес Бакшеев. – Тебя надоумили или сам догадался?
Ершов приподнял голову и увидел темные холодные глаза. На миг ему показалось, что на него навели двухстволку.
– Да что вы! У меня случайно в портфеле оказалась, – начал выкручиваться Ершов. – Вот я и подумал, чего бежать в магазин, когда есть.
– Ну ладно, коли так, – смилостивился Бакшеев.
Едва Ершов выставил на стол бутылку, как на улице хлопнула калитка, запели на крыльце ступеньки, и в дом влетела молоденькая девушка. Быстрыми глазами она оглядела незнакомого летчика, улыбнулась, затем взгляд прыгнул на стол, на бутылку с водкой, улыбка тотчас же погасла. Молча повернувшись к вешалке, она стала снимать плащ. Бакшеев предостерегающе заморгал Ершову глазами, показывая, чтобы он убрал со стола бутылку. Девушка, резко обернувшись, глянула, как влепила пощечину.
– Танюша, познакомься, – проговорил Бакшеев. – Это мой новый второй пилот.
– Василий Ершов, – представился летчик.
– Очень приятно, – ответила Таня. – Ты мне, папа, что обещал? Сам за сердце хватаешься, а все туда же.
– Сердце не от нее болит, – нахмурившись, проговорил Бакшеев.
Он вышел в сени, принес велосипедную камеру, отрезал кусок, аккуратно свернул его, сунул в карман.
– Ты посиди, – обратился он к Ершову, – я сейчас быстро вернусь, поговорим.
Проводив взглядом отца, Таня ушла к себе в комнату.
Минут через пять появилась снова, переодетая в спортивный костюм.
– А вы что стоите? Садитесь, – уже мягче сказала она.
– Ничего, постою, – ответил Ершов.
Некоторое время она молча смотрела на него, видимо, решая, как поступить – казнить или миловать?
– Значит, вы будете с моим отцом летать?
– С вашего позволения, начнем, – улыбнулся он.
– Так не начинают, так заканчивают, – быстро проговорила она, кивнув на бутылку. – Или у вас врожденная наклонность к алкоголю?
Разговор принял нежелательный оборот, и Ершов решил его не поддерживать. На улице вновь потемнело, полил дождь, оставляя на стеклах тонкие водяные царапинки. Некоторое время Таня стояла, облокотившись на спинку стула, и смотрела в окно.
– Послушайте, а вы знаете десять летных заповедей? – неожиданно спросила она. – Отец говорит: без них лучше не подниматься в воздух.
Ершов удивленно посмотрел на нее:
– Нет, не знаю.
– Неужели отец не спросил? Странно. Обычно он с этого начинает. Первая, – Таня загнула палец, – держи фонарь в чистоте. На посадке можешь не увидеть землю. Вторая: не шуруй ногами – не дрова возишь. Третья: кто хозяин высоты, тот хозяин боя. Четвертая: увидел точку в небе – считай, условный самолет противника.
– Какой противник? Сейчас же не война, – улыбнувшись, перебил Ершов.
– Ничего. Полетаете с отцом – поймете. У него всегда война, всегда боевые действия.
– Ну, это ты зря.
– Не перебивайте, я еще не все сказала, – Таня на секунду задумалась. – А волшебное слово из двадцати букв знаете?
– Нет, – признался он.
– Тогда совсем пропали. Слово это «предусмотрительность». У отца это главная заповедь. Он хочет все предусмотреть, но обычно все наоборот получается.
