— Само собой, — ухмыльнулся дядюшка Кассав, — обязательно придется.
— Это состояние, — продолжал нотариус, — не подлежит разделу.
Испуганно-разочарованный ропот тут же утих, поскольку Шамп читал далее:
— После кончины Квентина Моретуса Касса-ва все здесь присутствующие под страхом потери прав на наследство и других возможных выгод должны поселиться и жить под крышей этого дома.
— Но у нас же есть дом, наш собственный! — простонала Элеонора Кормелон.
— Не прерывайте, — строго заметил поверенный. — … Должны жить здесь до своей кончины, причем каждый получит пожизненную годовую ренту в…
И снова узкие губы стряпчего назвали колоссальную цифру.
— Свой дом продадим, — бормотала старшая из дам Кормелон.
— Все будут обеспечены кровом и питанием отменного качества, что специально оговорено завещателем. Супруги Грибуан, пользуясь благами наравне с остальными, останутся в положении прислуги и никогда не будут пытаться его изменить.
Нотариус сделал паузу.
— Строение Мальпертюи не должно подвергаться никаким переделкам. Последнему из живущих под его крышей перейдет вся завещанная сумма.
— Условия, касающиеся дома, распространяются и на москательную лавку; Матиас Кроок до конца будет исполнять обязанности приказчика с утроенным пожизненным содержанием. Только последний жилец дома имеет право закрыть магазин.
— Айзенготт ничего не получает, не ищет выгоды и не преследует никаких интересов — он будет свидетелем безукоризненного соблюдения условий завещания.
Нотариус взял из папки последний листок.
— К завещанию имеется приписка. Буде случится, что последними останутся в живых мужчина и женщина, они обязаны вступить в брак — чета Диделоо автоматически исключается, — и состояние должно поровну разделить между ними.
Воцарилось молчание: разум отказывался принять все услышанное.
— Такова моя воля! — твердым голосом объявил дядюшка Кассав.
— Да будет так! — торжественно откликнулся сумрачный Айзенготт.
— Подпишитесь, — распорядился поверенный Шамп.
Все подписались, кузен Филарет поставил крест.
— Теперь уходите, — лицо у дядюшки Касса-ва внезапно исказилось. — Айзенготт, вы останьтесь.
Мы ретировались в сумерки желтой гостиной.
— Кто проследит за нашим размещением в этом доме? — спросила Кормелон-старшая.
— Я, — коротко ответила Нэнси.
— А почему, собственно, ВЫ, мадмуазель?
— Попросить Айзенготта объяснить вам? — вкрадчиво осведомилась сестра.
— Мне кажется… — вмешался дядя Шарль.
— Чепуха! — оборвала Нэнси. — Впрочем, вот и господин Айзенготт.
Он прошел на середину комнаты и оглядел нас по очереди пристальным тяжелым взором.
— Господин Кассав желает, чтобы Жан-Жак и Эуриалия присутствовали при его последних минутах.
Все склонили голову, даже Нэнси.
Дядюшка Кассав тяжело дышал, в его стекленеющих глазах отражалось пламя свечей.
— Кресло, Жан-Жак… сядь в свое кресло… а ты, Эуриалия, подойди ко мне.
Кузина скользнула вперед, послушная и все же великолепно безразличная к странной торжественности момента.
— Посмотри мне в глаза, дочь богов, — пролепетал дядя изменившимся голосом, в котором, казалось, звучало боязливое почтение. — Посмотри мне в глаза и помоги умереть…
Эуриалия склонилась над изголовьем.
Умирающий испустил долгий вздох, я услышал несколько слов, тут же растаявших в тишине:
— Мое сердце в Мальпертюи… камень в камне…
Кузина так долго не двигалась, что мне стало страшно.
— Эуриалия… — взмолился я.
Она обернулась со странной улыбкой на губах. Затуманенный взгляд полуприкрытых глаз — ни огонька, ни мысли.
— Дядюшка умер, — сказала она.
В этот миг отчаянное рыдание донеслось с лестничной площадки.
— Он задул лампу… Я изо всех сил оберегал ее, и все-таки она погасла. Ой-ей-ей, лампа погасла!
Гений ночи унес лисью голову, дабы украсить ею свой дом и тем почтить его
Малые божества, такие, как пенаты, бра-уни, гласменнхены, отнюдь не суть духи, но миниатюрные инкарнации и, следовательно, абсолютно материальны и заимствуют силу от земли, на коей живут.
Солнце! Дайте мне солнце!
Настала пора обрисовать Мальпертюи, и меня охватывает странное бессилие. Образ отступает, подобно замку Морганы, кисть неподъемно тяжелеет в руке живописца — столько деталей, требующих описания и определения, ускользают, теряют очертания и тают туманными клочьями.
И я отказался бы от поставленной задачи, когда б не помнил наставлений моего чудесного учителя, доброго аббата Дуседама: мало смотреть, важно уметь видеть.
За шесть недель до смерти дядюшки Кассава мы перебрались с набережной Сигнальной Мачты в Мальпертюи.
