Стащить свитер через голову, почти разрывая растянутый ворот, прижаться губами к ямке на шее. Такой бесконечно любимой. Опустить ресницы, выпуская на волю стон наслаждения. Этот вкус — вкус его кожи, и запах… и позорно подгибаются колени…
— Распустил нюни, как баба, — буркнет Мик, подсечкой укладывая на кровать, торопливо стягивая такие лишние, такие тесные тряпки, навалится сверху, зажимая руки над головой. — …слушать противно, пиздец.
И захлебнется, оглаживая оголенную, пылающую под пальцами кожу.
“— Люблю… я люблю тебя, Микки…
— Тогда поедем со мной… навсегда.
— Не могу, я не могу пустить свою жизнь по пизде…”
— Ты не можешь…
— Совсем не могу без тебя.
— А как же…
— Срать на все и на всех. И… заткнись… Заткнись уже, Микки.
Снег за стенами сыплет все гуще. Возможно, к рассвету им придется откапываться, чтобы выйти из дома. Возможно, к рассвету им придется поговорить и подраться и, может быть, даже не раз. Возможно, к рассвету один из них встанет чуть раньше, чтобы до омерзения банально приготовить второму завтрак в постель.
Возможно… так много этих возможно, которые невозможно учесть…
Ведь кто мог подумать тогда — на границе, что еще возможно все это: и пряники, и снег в Рождество, и елка с шарами, и жаркий, срывающийся шепот во взмокшую шею: “Скучал… так сильно, блять… не пущу…”
