– О, какой вы провидец! А ведь, действительно, вы недалеки от истины, – скосила на него Майра быстрый взгляд. – Не жалеете, что сели со мной? Еще не поздно, могу высадить, пока мы в городе.
– Нет уж, валяйте дальше. Мне здесь оставаться лишнюю ночь тоже не по душе. Никакой радости этот город не принес. Единственная радость – поскорей унести отсюда ноги. Хуже не будет.
– Однако вы оптимист, – поджала губы Майра.
– Я-то? Дальше некуда. Советскому человеку на роду положено быть оптимистом. Без всяких сомнений и отклонений. Пессимизм в России – это уже государственное преступление.
– Следовательно, вас там считали преступником?
– С некоторых пор. Когда мой оптимизм, усвоенный с молоком матери, стал испаряться. Думаю, вам будет интересно знать, как на моей родине, в стране победившего социализма, понимают разницу между оптимизмом и пессимизмом. Хотите знать?
– Я слушаю.
– Это, собственно, особенно полезно усвоить обожателям коммунизма на далеком и безопасном расстоянии. Пессимистом там считают того, кто полагает, что уж так все плохо – хуже и быть не может. А оптимист… тот верит, что может быть и хуже.
Майра не рассмеялась.
– Не смешно? – вскинул он брови.
– Печально, – вздохнула она. – Я утешаю себя тем, что вы такой мизантроп лишь на пустой желудок. Скоро я вас накормлю и вы запоете по-иному. На всех континентах, под всеми широтами одна и та же древняя, как мир, аксиома: с мужчиной приятно иметь дело, только когда он сыт. Натощак в нем проявляются все дурные качества. Так что я даже рада слышать ваши рассуждения на пустой желудок. Лучше узнаю, с кем предстоит проехать столько миль. Можно вас спросить?
– Пожалуйста.
– Почему я вам показалась обожателем коммунизма? Ничего подобного я вам не говорила.
– Зачем говорить? Людей этого сорта я узнаю без слов. По некоторым приметам. Америка мне позволила лицезреть таких обожателей в немалом количестве. Сидя в сытой и богатой стране, пользуются всеми ее благами и завидуют, правда, на словах, тем, кто обитает в коммунистическом раю. Впроголодь и совершенно без всяких прав. Без которых вы, американцы, и не мыслите своей жизни. Как, например, без кислорода… или без автомобиля.
Майра на миг обернулась к нему, и глаза ее сузились.
– Ошибаетесь, я не так наивна. И к поклонникам русского коммунизма себя никогда не причисляла. Мне очень многое не нравится у нас в Америке. Это верно. Но разве это дурно – желать своему народу лучшей доли?
– Какой лучшей?
– Без язв капитализма.
– Следовательно, социализм?
– Пожалуй… Но с человеческим лицом. Олег рассмеялся.
– Слушайте, моя милая спутница. Вы – очаровательны. Вы мне очень нравитесь. И я не хочу, чтоб хоть что-нибудь в нашем с вами путешествии мешало мне любоваться вами. Сделайте мне одолжение, о социализме с человеческим лицом больше не упоминайте… хотя бы в моем присутствии. Социализм не имеет лиц, дорогая моя. Ни человеческих, ни каких-либо других. У него морда. Всегда одна и та же. Звериная. Какими бы фиговыми листками он ни прикрывался. Я это говорю, чтоб вы знали мое мнение и не строили никаких догадок на предстоящем нам долгом совместном пути. Сделаем это путешествие приятным во всех отношениях. Ну ее к черту, политику! Говорить с вами о ней – грех. Такие женщины созданы для иного…
– Для постели?
– Ну, зачем так грубо! Для приятных и волнующих бесед. Вполголоса. С замирающим сердцем.
– Все ясно! Знаете, кто вы?
– Кто, если не секрет?
– У нас в Америке таких называют: мэйл шовинист пиг. Не знаю, есть ли в русском языке адекват этому выражению?
– Нет. По-русски это звучит набором отдельных, трудно соединимых слов – мужчина, шовинист, свинья.
– Видите, насколько английский язык богаче, – усмехнулась Майра.
– Особенно в ваших устах.
– Эй, послушайте! Да не собираетесь ли за мной приволокнуться? Ваша речь стала слишком медоточивой.
– Вам это неприятно?
– Нисколько. Но, если вы натощак такой дамский угодник, могу себе представить, каким вы будете после сытного ужина.
– Пугаетесь?
– Нет. Сгораю от любопытства.
– Такой разговор мне по душе. Чтоб не томить вас и сполна удовлетворить вашу любознательность, лучший выход – свернуть к первому же ресторану и вперить взоры в меню.
– Зачем же к первому? Выберем что-нибудь попристойней. Я эти места знаю. Как вы относитесь к ориентальной кухне?
– К какой именно? Китайской? Японской?
– Скажем, китайской.
– Положительно.
– Прелестно. Впереди имеется весьма недурной ресторан. Вам понравится. Хотите, для начала я оплачу счет?
– С какой стати? Не лишайте меня жалких остатков мужского достоинства.
– Ни в коей мере не собираюсь чего-либо вас лишать. Дело в том, что мы с вами не любовники и, полагаю, ими не будем. Мы – на равных. Делим все расходы пополам. Такой был уговор? Поэтому, что изменится в мире, если я оплачу этот ужин, а вы – следующий? Мне не нужны ни ваши ухаживания, ни ваше покровительство. Я достаточно сильна сама и не ищу широкой мужской спины, за которой можно так уютно укрыться. Мы – равные партнеры. Возможно, даже расстанемся товарищами. Но ничего больше. Вы меня поняли?
– С полуслова.
