Есть мне, откровенно говоря, еще не хотелось, но приглашение на ланч приняла. Фернандо засуетился, запыхтел, закричал повару, не отходя от стойки, потому что боялся упустить важный момент в начинающемся романе, чтоб тот приготовил самое вкусное, на что способен. Но Ди Джей остудил его пыл, сказав, что мы поедем на ланч в какой-нибудь ресторан, по моему выбору, и я кивнула в знак согласия, заметно огорчив Фернандо, как ребенка, у которого из-под носа увели занимательную игрушку.
Перед самым кафе стоял у тротуара, прижавшись к асфальту обтекаемым корпусом, великолепный белый «Корветт», который я заметила, еще когда входила сюда.
— На какой поедем? — спросила я Ди Джея. — На моей или вашей?
— Сегодня на моей.
— Вы полагаете, у нас еще будет завтра?
— А вы в этом сомневаетесь? — удивился он. — Вы прошли. Вот моя машина.
Кивком головы он вернул меня назад, к белому «Корветту». Не выдав удивления, я села, низко пригнувшись, рядом с ним и, когда дверца захлопнулась, не устояла, и сам собой сорвался с моих губ оскорбительный вопрос:
— Это ваша?
— Нет, — ничем не проявил он своих чувств. — Украденная.
Я это, естественно, приняла за шутку, и довольно примитивную, и потому в подобном же тоне заметила:
— Надеюсь, не в Лос-Анджелесе?
— Конечно, нет. Во Флориде.
Он повернул ко мне свою скульптурную, точеную голову, и по спокойному выражению глаз я поняла, что он нисколько не шутит.
— Повода для беспокойства никакого, — добавил он. — Машина перекрашена, и документы не отличить от настоящих.
— Вы со всеми так откровенны?
— Только с вами.
— Чем я заслужила такую честь?
— Вы мне нравитесь и будете со мной.
— А не поспешно ли такое заключение?
— Нет. Я решаю сразу. И не меняю решения.
— Кто же вы такой, позвольте полюбопытствовать?
— Революционер.
— Как это понимать?
— В прямом смысле этого слова.
— Довольно редкая в Соединенных Штатах профессия, — попыталась я отшутиться.
— А я не американец.
— Кто же вы, загадочный незнакомец?
— Креол. Есть такой народ на островах Карибского моря — коктейль из причудливой смеси кровей.
— Удачный коктейль, — улыбнулась я ему.
— Не жалуемся.
— Вы — кубинец? — догадалась я.
— Нет. Южнее. С острова Тобаго. Есть такое маленькое независимое государство, расположенное на двух островах — Тобаго и Тринидад. Моя страна так и называется — Тринидад и Тобаго. Мы представлены в Организации Объединенных Наций. Наравне с вашей страной. Один голос имеет США и один голос Тринидад и Тобаго. А что касается Кубы, то там я бывал неподолгу.
— И Фиделя Кастро видели?
— Видал.
— Красивый мужчина.
— Женщинам виднее.
— А боксера кубинского, чемпиона мира Теофилиуса Стевенсона, знаете?
— Знаю.
— Вам не говорили, что вы очень на него похожи?
— Говорили. Он сам.
— Вы меня жутко заинтриговали! — воскликнула я. — Я не могу себя назвать революционером, но социалистические идеалы мне близки.
— Я не сомневался в этом.
— Почему?
— Хороший человек не может быть реакционером.
— Ого! Какая категоричность! Но как вы определяете, кто хороший человек?
— По глазам. В них я читаю, как в книге. Уверенность и категоричность, какие сквозили в его ответах, окончательно добили меня, и я уже чувствовала, что влюбляюсь по уши и спасения нет и не нужно.
И он это заметил и тоном привыкшего одерживать победы красивого самца представился. Тогда я и узнала, что зовут его Дэннис-Джеймс, но он предпочитает короче: Ди Джей. Я охотно согласилась, что и мне нравится Ди Джей, и тогда он резюмировал:
— Едем на ланч. А то недолго уморить вас голодом. Это были удивительные ночи. Первое время мы почти не смыкали глаз. Ди Джей был прекрасным любовником. Не знающим устали. Я прежде него выбивалась из сил и просила пощады. В паузах между ласками мы разговаривали. Я большей частью слушала горячие речи моего Ди Джея. Он и в разговоре был неутомим.
Конечно, говорили о революции, которая идет с юга на север по американскому континенту. Это была его идея-фикс, и попытка свернуть его на другую тему действовала на него угнетающе, и он при первой же возможности возвращался к прежнему разговору и тут же оживал и начинал фонтанировать красноречием.
Мне не докучали его речи. Его горячие слова западали в душу. Я ведь тоже грезила о революции и прочитала, учась в колледже, пропасть марксистской литературы и бегала на собрания и диспуты левых всех оттенков — от бескомпромиссных, неуживчивых троцкистов до благодушных, скучающих либералов — и была достаточно подкована теоретически. Ди Джей был практиком революции. Он побывал в горячих делах, но распространялся об этом неохотно. Возможно, оттого, что не до конца доверял мне.
— Ты убивал? — спросила я его как-то. — Своими руками? Он ответил уклончиво и немного рисуясь:
— Революцию не делают в белых перчатках.
Мол, ясно без слов И не нуждается в комментариях.
Он был максималист. Оправдывал террор. И ни на йоту не сомневался, что все средства хороши, даже самые на первый взгляд нечистоплотные, для достижения заветной цели — победы революции. Я не была такой радикальной. Меня пугали его жестокость и абсолютная глухота к общепринятой морали.
