Что же касается сражений на равнине, то тактика такого боя претерпела особенно большие изменения. С одной стороны, это было вызвано появлением огнестрельного оружия, а с другой — тем, что в боях принимали теперь участие огромные войска: в одном бою иногда по нескольку десятков тысяч человек с обеих сторон. Военных сражений таких масштабов Япония до того времени не знала.
Изменился и боевой порядок, появились специальные подразделения, на которые возлагались принципиально иные функции. И хотя новые даймё довольно цепко держались за старые, привычные правила и приемы ведения боевых действий, сама жизнь вынуждала их постоянно совершенствовать формы и методы борьбы, лучше разбираться в военной обстановке и, сообразуясь с ней, принимать быстрые решения. Большое значение имело, в частности, использование сил прикрытия для оказания поддержки наступающим войскам[50].
Некоторые японские историки говорят даже об эпохе межфеодальных войн как о времени осуществления настоящей революции в военном деле, сравнивая при этом тактическую изобретательность новых даймё с тактикой Наполеона, успешно примененной им во время Аустерлицкой битвы[51]. Такое сравнение лишено всяких оснований, и прежде всего потому, что победа под Аустерлицем объясняется, как справедливо отмечал видный советский исследователь А. З. Манфред, не только военным талантом Бонапарта и даже не преимуществами его смелой, инициативной тактики над косной, рутинной тактикой генерала Вейротера, наиболее отчетливо выражавшего ограниченно-педантичный консерватизм отжившей феодальной доктрины, а главным образом тем, что это был «решающий поединок нового и старого миров»[52]. Этого, конечно же, нельзя сказать о сражениях, которые проходили в Японии даже в самый разгар феодальной междоусобицы, о сражениях, которые не затрагивали характера социально-политической системы. Это не значит, разумеется, что соперничавшие друг с другом крупные японские феодалы, не признававшие центральное правительство, отстаивавшие сепаратизм и претендовавшие на верховную власть, не пытались проявить необходимую изобретательность и инициативу в определенной тактике и даже стратегии. Все это имело место, как было и то, что каждый из них стремился побеждать не только числом, но и умением, словом, хотел быть на уровне современных ему требований и задач.
Все помыслы новых даймё были направлены на расширение своих территориальных владений, установление личной диктатуры сначала в своем регионе, а затем, если удастся, и в масштабах всей страны. И хотя они с головой уходили в борьбу за власть и не имели ни сил, ни возможностей вплотную заниматься делами своих владений, тем не менее наиболее дальновидные из них прекрасно понимали, что без сильных опорных пунктов и надежных тылов невозможно вести длительную и изнурительную борьбу со своими ближними и дальними соседями, устоять в этом стремительном потоке, который безжалостно сметал на своем пути признанные авторитеты, веками складывавшиеся общественные отношения, устоявшиеся традиции, сам уклад жизни.
Разрушая старые порядки и превращая свои владения в обособленные самостоятельные княжества, новые даймё рассматривали их чуть ли не как «государства в государстве». Они издавали законы и распоряжения, имевшие обязательную силу на территориях, находившихся под их контролем, вводили систему строгого контроля за всеми сферами жизни: экономической, социальной, политической, военной. В кодексах законов, издававшихся новыми даймё, так называемых кодексах семейного права (кахо), содержались статьи, которые предписывали строгую регламентацию в части уплаты налогов, устанавливали правила ведения торговли, определяли морально-этические нормы и т. д.
