Богатое внутреннее убранство дома, торжественно-величавая лоза, весь внешний вид Хидэёси как бы подчеркивают могущество этого человека, который наводил страх на людей и заставлял беспрекословно подчиняться его власти и воле. В то же время художник, возможно даже вопреки своему желанию, передал не только состояние упоенности властью, умиротворенности и успокоенности от сознания исполненного долга, но и явную растерянность, озабоченность и старческое одиночество.
Те же мотивы, может быть в еще большей степени, характерны и для второго портрета, на котором Хидэёси также изображен сидящим в торжественно-величественной позе на фоне одинокой сосны. В правой руке у него веер, левой он держит длинный меч, с которым истинный самурай никогда не расставался. В выразительно выписанных глазах хитрость и жестокость диктатора как бы отходят на второй план, уступая место грусти и тяжелой, почти физически ощущаемой боли.
Художник сознательно изобразил Хидэёси, который был маленького роста, в широкой одежде, с фальшивыми усами и бородой, желая тем самым придать ему еще большее величие и могущество. И тем не менее именно этот портрет, как считают многие исследователи, наиболее точно передает внешний облик правителя Японии.[107]
Оба портрета выполнены на шелковом полотне. По многим сходным деталям, манере изображения и художественному стилю можно предположить, что они принадлежат кисти одного и того же мастера, который, судя по всему, принадлежал к известной школе Кано[108]. Для этой школы японской живописи, основателем которой был известный японский художник конца XV — начала XVI века Кано Масанобу, характерно стремление к тщательной выписанности всех деталей, максимально точному воспроизведению натуры, хотя и изображалась она чисто декоративно[109].
Следует упомянуть еще об одном портретном изображении Хидэёси, которое резко отличается от первых двух и уже этим представляет определенный интерес. К тому же его сын Хидэёри считал, что на этом портрете отец предстает именно таким, каким он был в последние годы жизни. Хидэёси изображен сидящим на складном стуле («кёкуроку»), каким обычно пользовались буддийские священники. К стулу приставлен длинный самурайский меч. В позе изображенного нет ничего торжественно-величавого, как это было на первых двух портретах, и выглядит он не таким жестоким и воинственным.
Внешний облик Хидэёси, исполненного спокойствия, с одухотворенным и даже добродушным лицом, мало гармонирует с чертами, которые были присущи этой деспотической натуре. Если судить о Хидэёси по такому портрету, то он вовсе не кажется гигантом среди пигмеев, каким его изображают многие авторы, а предстает скорее этаким отшельником, монахом, отказавшимся от общения с людьми и замкнувшимся в себе, остающимся наедине с самим собой и со своими мыслями. Но вряд ли это соответствовало истинному положению дел даже на закате его жизни.
Каким же был Хидэёси? Как протекали его молодые годы? Где и как он воспитывался?
Тоётоми Хидэёси родился в первый день первой луны 1536 года[110] в деревне Накамура уезда Аити провинции Овари (сейчас Накамура — один из районов города Нагоя). Деревня, родом из которой был Хидэёси, отличалась от множества ей подобных, ничем особенно не примечательных и с аналогичными названиями лишь своим местоположением. Она находилась в центральной части страны, в нескольких километрах к западу от города Нагоя, недалеко от столицы Киото. Сюда быстрее доходили вести о делах столичных, было больше возможностей почувствовать пульс общественной жизни, глубже и острее испытать на себе перемены, происходившие в политической и экономической жизни страны.
И хотя прилегавшие к столице провинции часто становились ареной особенно жестоких боев, которые вели враждовавшие между собой феодалы, боровшиеся за власть, именно здесь постепенно вызревали и формировались силы, которым суждено было сыграть решающую роль в судьбах всей страны. Значительно раньше, чем на далеких окраинах, здесь развивались новые отрасли производства, создавались торгово-промышленные центры. Благоприятные климатические условия, высокое плодородие почвы способствовали превращению центральных провинций в главную житницу страны.
Прилегавшие к столице провинции имели и большое военно-политическое значение: каждый удельный князь, мечтавший установить свою власть над страной, непременно должен был раньше всего покорить именно их, поскольку здесь пролегал путь к столице. Вот почему борьба за эти провинции и постоянные войны между их владетелями составляли едва ли не стержень всей внутриполитической жизни страны в середине XVI столетия.
