Интересно, его это расстроило?
Вот пожилая женщина с копной белоснежных волос, похожих на птичье гнездо, говорит с кем-то у палаточного городка, затягиваясь сигаретой «Хай-лайт». О том, что Сигэ замерз насмерть…
Когда он умер? Где его похоронили? А книжки из его палатки – их, наверное, продали букинисту? И куда делся Эмиль? Прибился к какой-нибудь другой палатке? Или его отловили и усыпили работники ветеринарной службы?
Я думал, что после смерти встречусь с другими умершими. Смогу вновь увидеть вблизи тех, кто ушел так далеко от меня, смогу вечно касаться их, ощущать рядом. Мне казалось, что смерть поможет мне понять хоть что-то. Что в этот самый миг я осознаю, для чего жил и зачем умер, увижу все ясно, точно в ярком свете, разгоняющем туман…
А потом я почувствовал, что вновь оказался в этом парке. Я так никуда и не добрался, ничего не понял. Все тот же прежний я, с бесчисленным роем сомнений, выброшенный за борт жизни, лишенный возможности существовать и все-таки бесконечно размышляющий, бесконечно чувствующий…
Мужчина, лежавший на каменной скамье на круглой площади у кургана Сурибати, все еще не проснулся. Откуда-то появился кот и принялся с треском точить когти о дерево прямо у головы мужчины, но тот даже ухом не повел. Кот был черный, с белыми лапками и грудью… а вот Эмиль, помню, был полосатый…
Спустившись по лестнице с западной стороны, в тени таксофона замерли парень с девушкой, оба в форме. По виду они тянули, скорее, на старшеклассников, чем на учеников средней школы. Парень легонько коснулся указательным пальцем ее щеки, потом провел рукой по волосам – она пристально глядела на него, точно кошка, не шевелясь, но стоило ему только обвить ее руками и приблизиться вплотную к лицу, как девушка, разом напрягшись, выскользнула из его объятий и зашагала вперед, перевесив сумку на другое плечо – на ту сторону, где шел он.
Я бросил взгляд на трубку и кнопки таксофона.
Я до сих пор помню, как все продолжал прижимать к уху телефонную трубку, хотя оттуда доносились лишь гудки – Сэцуко позвонила мне, но разговор внезапно прервался. В тот день нам сообщили о смерти Коити…
В тот день…
В тот день… время шло. И время закончилось. Но несмотря ни на что, то же самое время рассеяно повсюду, точно высыпавшиеся на пол канцелярские кнопки. Я не в силах отвести глаз от той печали, что стоит передо мной, и остается лишь продолжать страдать…
Время не проходит.
Время не заканчивается.
Порыв теплого влажного ветра лизнул щеку, всколыхнул деревья – те, будто бы с одобрением закивав, зашелестели ветвями, смахивая на землю дождевые капли. До заката еще далеко, но в парке почему-то уже никого нет. Даже звуки пилы и газонокосилки будто бы сливались с тишиной вокруг. Солнце с каждым днем светит ярче, а тени от деревьев становятся короче – кажется, скоро наступит сезон дождей и запоют цикады.
Из-за угла показалась девушка в синих джинсах и белой блузке с короткими рукавами, по виду – студентка. Замедлив шаг перед рекламным плакатом Художественного музея Мори, она мельком взглянула на него и с унылым видом двинулась по направлению к станции.
«Выставка “Розы Редуте”»[77]
На плакате был изображен крупный розовый цветок. Множество его лепестков накладывались друг на друга, образуя бутон – чем-то это напоминало листья капусты, который к центру становился все краснее, и, казалось, будто самая яркая часть – алая, точно ободранная коленка, скрывается в сердцевине, под этими лепестками. Гибкие желтоватые стебли и чашечки еще не раскрывшихся бутонов были усыпаны множеством мелких шипов.
В сувенирном магазинчике Художественного музея Мори несколько женщин лет шестидесяти-семидесяти рассматривали носовые платки, кошельки для мелочи, открытки, почтовую бумагу и веера с узором из розочек. Они вертели их в руках, что-то в итоге покупали.
На выставке было представлено сто шестьдесят девять работ Редуте, французского придворного живописца начала девятнадцатого века, на всех изображены розы.
Следуя указателям, по экспозиции медленно шли две женщины. Они болтали о чем-то своем, мало обращая внимания на картины с розами.
– Да уж, у меня в жизни в последнее время творится что-то невообразимое.
– Такэо ведь чужих к этому не подпускает.
– Да, все сам контролирует. А поскольку я не помогала ему, то и прав у меня никаких, да и деньги нужны, на больницу-то.
– Ну, в чем-то Такэо прав. Да только вот на одном этом долго не протянешь.
– Я подумывала у него спросить, но он ведь и рта мне не даст раскрыть…
– Он же сказал, что это их дело. В конце концов, они тебе даже не родственники – просто семья мужа, разве нет?
– Вот он и не хочет чужих вмешивать. А раз так, выходит, и я ему чужая?
– Вообще-то, да. В кровном родстве вы не состоите.
Роза Галлика пурпурно-фиолетовая, иначе – роза епископа… Одна уже отцветает, ее фиолетовые лепестки начинают темнеть и заворачиваться к внешнему краю, другая только распустилась, она пока красновато-лилового оттенка…
– Значит, в Накано уже не едешь?
