— Белгородцы-ы! — крикнул Федосей.
Те не промедлили: фитилями, стиснутыми в зубах, подпаливали гранаты, отставив ногу, с силой швыряли поверх вала. Дым столбом, перекатный треск, отчаянная ругань… Когда сутолочь развеялась — мазепинцы были далеко, нахлестывая коней, неслись к логовине, где сквозь марево проступали королевские порядки.
— Называется: укусили пробой! Только в той ли стороне дом-то? Свои супротив своих… — Макар задумчиво пошмыгал носом.
— Ты прав: лупанули, а радости никакой, — заметил Севастьян.
Из перелеска — восточнее дороги — вытягивалась русская кавалерия, примыкая к пехоте, что под стук барабанов строилась перед лагерем. Близ редутов появился Меншиков, звучно спросил:
— Эй, на третьем… Кто командир?
— Вроде бы я, ваша светлость, и вот еще Севастьян Титов.
— Федосей, черт! А я все думаю: кто пуляет, аж небу жарко… Ну, молодцы! — Он весело подмигнул. — Кобылин, распорядись: по чарке вина каждому — и немедля!
Попав под убийственный огонь русской артиллерии, шведы остановились только у Будищенского леса. Без сил падали кто где, выпустив из рук оружие, замирали в тупом оцепенении… Невдалеке виднелась качалка, устроенная на дрогах, капралы срывали голос, пробуя расшевелить солдат, но все это — близость короля, суровые окрики, даже удары тростью — как бы проходило мимо них… О скорой атаке не могло быть и речи.
Король безмолвствовал, зато Реншильд, обычно покладистый, дал волю своему гневу, обрушиваясь то на Штакельберга, то на Гамильтона, то на Крууза.
— Вы потеряли в утреннем бою треть фуллблудсов, а успех равен почти нулю. Редуты живут, кроме двух, которые приведены в молчание не вами… Вот, полюбуйтесь! — Он указал направо, где панически отступала мазепинская конница.
Фельдмаршал круто повернулся к Спарре.
— Вам надлежало действовать заодно с колоннами Росса и Шлиппенбаха… Где они? Почему вы не пробились на помощь?
— Если кто-то решил отсидеться в окопах, это вовсе не значит, что я должен следовать за ним! — взорвался Спарре.
— Генерал, вы забываетесь…
— А, к черту!
С аванпостов подъехал обеспокоенный Левенгаупт.
— Русские производят странные повороты. Регименты, марширующие последними, вдруг оттянулись назад. С какой целью? Готовят ударный кулак?
Реншильд побагровел.
— Не сомневаюсь в вашей лихости… — процедил он сквозь зубы. — Но… вас подводит глазомер. Как могло случиться, что вы, опытный генерал, ошиблись в расчете расстояния и послали войска прямо под русские орудия?
— Хотел бы я видеть в этой преисподней вас… — проворчал тот.
— Что-о-о? О месте главнокомандующего судить не вам!
— Довольно, господа, — нарушил вдруг свое молчание король. — Оставьте взаимные упреки, сейчас не до них, займитесь каждый своим делом… — В голосе его зазвенел металл. — Очередь за генеральным сражением. Да, скоро все решится, и если я сегодня еще терплю разговоры о русских, завтра будет иначе. Прошу запомнить! — Он кивнул Адлерфельду. — Густав, пусть запрягают.
— Но, ваше величество, — взмолился лейб-медик Нейман, — вам требуется отдых, вы провели ночь без сна…
— Как и вся шведская армия, добавьте.
Подошел Мазепа, его студенистое, избура-желтое лицо сияло.
— Государь, приятные новости. В лагерь прибыли татарские делегаты в сопровождении турецкого эскорта. С ними возвратился тайный секретарь Клинковстрем, посланный к оттоманам. Он доехал только до Бендер…
— Где Клинковстрем? — отрывисто бросил Карл.
— Перед вами, государь.
— Короче: каков ответ бендерского сераскир-паши?
— Ждет указаний из Константинополя, — с поклоном ответил тайный секретарь.
— И долго намерен ждать? — резким голосом справился король. — Рано или поздно Порта вынуждена будет выступить, но… не окажется ли слишком поздно? Густав, пригласите ханских людей.
Делегация приблизилась. Ее глава, молодой бек, то и дело хватаясь за кинжал, залопотал гортанно-быстро, и тайный секретарь с запинкой перевел:
— Несмотря на то, что гяурские министры предлагали богатые дары, крымский хан, — да хранит его аллах! — отказался от подношений и готов рискнуть на все под рукой блистательного героя Севера!
— При наличии нового фирмана[21] падишаха, не так ли? — тихо заметил граф Пипер, и татарин, обескураженно потупясь, вдруг завел о царе Петре: тот, замыслив морской поход на Стамбул, привел в подкрепление своему азовскому флоту восемьдесят кораблей, сто двадцать галер, пятьсот малых бастиментов…
Карл отмахнулся.
— Какой морской поход? С чем? Силы нового флота преувеличены в десять раз. Да будет известно: царь отплыл в Азов на легкой бригантине, с несколькими горе-фрегатами, которые затонули тотчас по прибытии в устье Дона. То, что кроме них — старое гнилье, предназначенное к слому за негодностью… Ах, не верят? Пусть пошире откроют глаза! — Карл помедлил. — Как бы то ни было, ханские наездники понадобятся мне для преследования русских. Пипер, дайте им золота, и побольше. Даром эти господа служить не станут… — Он приподнялся, посмотрел на логовину, вдоль которой густели шведские линии. — Ну вот, мои викинги рвутся в драку. Хочу к ним!
