— Томсенов прядильный двор, — подсказал Павел. — Туда войдешь, оттуда не выйдешь… Почему? Вроде каталаги для преступниц. Посылают лет на десять, пятнадцать, а то и навсегда.
— За что?
— За всякое. Кто благоверного топором аль зельем успокоит. Ноздри долой и сюда. Не балуй, милая, поостынь малость!
Макарка задумчиво пошмыгал носом, опять расплылся от уха до уха, крикнул:
— Ну, Ганька-стервец, ты и впрямь как в сорочке…
И не договорил — до того тоскливо посмотрел Ганька, когда повернулся на солдатские голоса.
— Что с тобой?
Ганька молчал. Товарищи недоуменно пожали плечами, пошли дальше, и он — следом, понурив голову.
Близ каланчей, при выходе на ярославскую дорогу, остановились. Мимо скакал верховой, суча плетью, орал идущим и едущим: «Сторони-и-ись!» Вскоре появилась колымага одвуконь, — в ней нахохлившись сидел дородный, с одутловатым темным лицом, человек. Взгляд, порой бросаемый вкось, чиркал как бритва…
— Его преображенское величество, князь-кесарь! — просипел Ганька, с неохотой сдергивая треуголку, — Что ни день — кого-нибудь туда… Руки по локоть в красном, а ему все мало, антихристову свойственнику!
— Свят-свят-свят! — перекрестился богобоязненный Пашка. — Тебе-то какая забота, чумной?
— Мне?! — ляская зубами, крикнул Ганька. — Мне?! — и сорвался, начал выпаливать слова, одно страшнее другого. — Батю — на крюк, под ребро: виси до тепла… Дядьев — секирами, вперехлест…
Напуганные ребята заломили ему руки, поволокли в переулок, — а он вырывался, пер назад к дороге, брызгал слюной.
— Братовья… где они? С полками усланы бог весть куда, в Астраханское царство… Сестренка-малолетка у Томсена в когтях… За что-о-о?
Лушнев упал ничком, бился головой о землю. Товарищи стояли над ним, не сводя расширенных ужасом глаз.
— Ганька, бедный ты наш…
Тот резко выпрямился.
— Провалитесь! Такие вот сердобольные и головы секли, за компанию с катом всесветным… Доселе пытает кой-кого, царевнины письма ищет… — Он яростно погрозил кулаком в сторону Преображенского, сотворил дулю. — Накося-выкуси! А приспеет срок — сам будешь на колу…
— Страсти господни… Ты-то как уцелел? — тихо справился Савоська Титов.
— Тетка, спасибо ей… Укрыла в посаде, под фамильей мужниной… А то б давно куковал в питерских аль воронежских работных… — Ганька скрипнул зубами. — Бегите, выдавайте, авось и деньга перепадет!
Ребята подавленно молчали.
Над пустынной ярославской дорогой крепла темень. Тихо было вокруг, только изредка пофыркивал конь, впряженный в маркитантскую повозку, да налетавший ветер свистел в черепах на чугунном столбе.
— Лютое местечко… — Севастьян переступил с ноги на ногу. — Тебе не знобко?
— Года три тому к берлоге хаживала, и то… Нет, вру, напугалась… — Дуняшка досадливо мотнула длинной косой. — Зачем Ганьку-то с собой позвали? Или скучно без его подковырок?
— В одной шеренге стоим. Куда ж его? — пробормотал Савоська, вспомнив недавнее лушневское буйство. — Разнесчастный парень, ей-ей.
— Гад, он и есть — гад! — отрезала Дуняшка. — Будь в руке пистоль утром — уложила бы на месте!
— Ну а чего с нами водишься? С Макаркой, с Пашкой, со мной, наконец… Так и так — солдатье, варначье.
— Вы — не он, слава богу!
— Ой ли?
— Страсть не люблю, когда цену себе набивают! — Она сердито притопнула ногой.
— А ты смелая… Вот возьму и в лес утащу. И поминай как звали! — ершисто выпалил Савоська, придвигаясь к ней, но сердце шло своей дорогой, сердце — наперекор всему — говорило об ином. «Ягодиночка моя!» — чуть не слетело с губ.
Она словно подслушала его затаенные думы.
— Лови!
— Думаешь, не поймаю?
— Попробуй. Посмотрю, какой ты прыткий! — Дуняшка быстро-быстро, светлой тенью, скользнула в притемненное поле.
Савоська настиг ее на взгорке, обнял робко, и она не отклонилась, всем телом прижалась к нему, обожгла поцелуем.
Неделю спустя Меншиков прощался с преображенскими девами. Нашел он их — царевну Наталью, Катеньку, Дарью Арсеньеву при княгине Мясной, — в роще, окутанной дымом первой зелени, галантно поклонился, очертив шляпой полукруг.
— Еду, государыни мои. Сперва в Парадиз, потом на запад, к войску. Ну а осенью с викторией ждите.
— Помогай вам бог, Александр Данилович! — перекрестила его царевна Наталья. — Петрушеньке поклон поясной!
— Непременно! — Генерал от кавалерии выгнул бровь, повернулся к невесте. — А ты мне что пожелаешь, друг-Дарьюшка?
Арсеньева — тоненькая, смуглая — беззвучно шепнула что-то, покраснев, прикрылась рукой.
— Ну вот! Жених воевать уезжает, а ты как в рот воды набрала! — упрекнула ее княгиня Мясная. — Встряхнись, глупая!
Меншиков перевел взгляд на Катеньку… Хороша полоняночка мариенбургская, кровь с молоком! Будто нет беременности, будто Петров ребенок уж какой месяц не торкается ей в бока…
