Кикин вынул из-за обшлага письмо, скрепленное именным петровским вензелем.
— Прочту после, давай на словах, — обронил Меншиков, и Кикин с трудом скрыл смех. «Ага, призовешь Вельяминова, он растолкует. С абевегой-то у тебя доселе туго!»
— К успеньеву дню, то есть пятнадцатого августа, быть в Киеве, где б определить наиспешное дело, о коем довольно говорено с вами.
— Точнее?
— Невеста, Дарья Михайловна, ждет под венец.
Меншиков досадливо передернулся.
— У меня тут вскоре бои пойдут. Чую, можно сотворить ладную перетягу, пока швед основными силами в Дрезден умотал. И вот, кати, бросай войско…
— Государев указ! — вроде бы сочувственно молвил Кикин.
— Дён за семь управлюсь, как по-твоему? Это куда ни шло… Эй, Федор, вели принесть меду с погреба, семги, того-сего. Пообедаем, сверстник, а заодно и помальчишествуем напоследок.
За стол сели в рыцарской зале, под малиновым балдахином. Вдоль стен свисали знамена питерского, ингерманландского, невского и киевского полков.
Кикин оглядел угощенье, весело потер руки.
— Сладенько вкушаете, сэр генерал-губернатор!
— Какое! Доселе одной козлятиной пробавлялись, аж скулы свело. Спасибо Дарьюшке, подкинула со слугой воз печений-солений. И следом ты… от нее ж!
— М-м, не скроешься! — пия и закусывая, отвечал Кикин. — Если откровенно, я и сам не раз подумывал: пора своей половиною обзаводиться. Метресса — что? Пых, и нету, свел ухарь побойчее, аль покрасивее, аль повыше… Не-е-ет, супруга — дело верное.
Намек был ясен, и не на кого-то, а на Катеньку, Екатерину Васильевскую… Меншиков помолчал, благодаря полумрак, притуманивший его внезапную бледность. «Лицемерь, лицемерь, все равно твои ходы змеиные угадаю. Не ты ли, мил-друг, и о Гродне в свое время раззвонил? Ну я ж тебе!»
— Блуд есть блуд, — согласился он, медленно пропуская локоны сквозь пальцы. — Никогда еще до путного не доводил, ты прав… Запамятовал, в каком году твово братца старшего на «козле» ободрали? В восемьдесят пятом или девяносто втором?
Кикин поперхнулся от неожиданности.
— Кобелище был отменный. Экое учинил — торговой девке пуп заголил! — Меншиков весело улыбнулся. — Не серчай, к слову пришлось. Ты у нас орел! — но за словами стояло накаленное: орел-то орел, а крылья можем выщипать запросто, не таких обламывали!
Александр Данилович сидел, небрежно развалясь, поигрывая кистью пояса.
«Красив… На кого же он смахивает? — подумалось Кикину. — Ей-ей, гепард — ловкий, немыслимо пестрый зверь, присланный в паре с самкою из Персии шахиншахом! И повадки — те же!»
— Что на Москве? — рассеянно справился Меншиков.
— Князь-кесарь погружен в бунт астраханский. Осьмидесяти трем гультяям — башку прочь, полтораста вздернуты, кое-кто от пыток помре! — поведал Кикин.
— Ну а каково питомец наш?
— Его высочество? Уединился в Коломенском, после трудов праведных. Бастионы-то московские его заботами содеяны.
— А отчего неглинный завалился?
Все знал бестия Алексашка: и то, как Перри противился постановке укреплений на зыбкой прибрежной почве, и об ослином упрямстве царевича Алексея, обернувшемся великим конфузом.
— Сэр Витворт, поди, рад своему дельцу с мастерами? Напоминал я вам, дьяволам: глаз не спускать. Нет, прозевали! Хоть размен-то пленных состоится?
— Обещанного три года ждут. Ссылается на препоны с почтой: мол, четыре курьера пропали один за другим. Намекаем о посылке пятого, а он хвать за пуговицу и ну — разглагольствовать о победах герцога Мальборо в Брабанте… — Лицо Кикина вдруг просияло. — А вот кое о чем ты, милостивый граф, не знаешь. Огильвий-то, друг твой любезный, в Вену отбывает. Насовсем!
— Слава тебе, господи! — Меншиков перекрестился. — Одной вражиной меньше… Спасибо за добрую весть!
«Гепард» мало-помалу подобрал когти, «змея» свилась в клубок, — и теперь друг против друга сидели давние компанейцы, толковали про то, про се.
— Азовские деньки не подзабылись, Александр Данилович? Как черепаший суп ели, а генералиссимуса Шенна за борт полоскало?
— Да, сколько воды утекло, сколько душ на тот свет переселилось. Выпьем-ка, не чокаясь!
— Мы-то живы, ай не так?
— Вроде б, таскаем ноги.
— А машкерадный бой помнишь? — подольстил Кикин. — Ох, ты и выдал тогда фортель с переодеваньем. Небось доныне кой-кому икается!
Меншиков заметно помягчел.
— Не знаешь иногда, откуда и берется! — Он постучал себя по лбу, кивком указал на стол у окна, заваленный планами и картами. — Весь новый поход в деталях продуман, столько мыслей толпится — горы б своротил, ей-ей… Да, мне тут мин херц интересную книжицу прислал, о Густаве Адольфе. Головаст был, сатана! Тактика евонная — сегодняшней под стать, если не завтрашней, а жил… век тому назад!
Кикин с готовностью поддакивал, затаив едкую иронию. Удачлив? Несомненно. А есть ли дар воинский — бабушка надвое сказала. Машкерадный бой провесть нетрудно, ты попробуй всерьез… Попытался и обмарался!
— Что и говорить, — подольстил он вслух, — проломил ты себе дорогу рукой и головой, пусть-ка иные так-то!
Меншиков сам наполнил его чарку рейнским.
— Умница ты у нас! Не хошь ли в пай присуседиться? Весьма прибыльное дело. Какое? Литейное, артиллерное.
