Савоська молчал, продираясь в чащобе растрепанных дум. «Где я? С кем? Для чего? Надо… что, что надо? Сызмала вскок, и все на том же месте, рогами вниз… Нет, прав дорогомиловский: колготись или стоя спи — одинаково… А та с майором теперь! — взметнулось непрошеное. — Домок, замок, слюнявенький чмок… Л-ладно, забыто!»
…Пришел в себя под вечер, на сеновале, рядом с новой знакомкой. Последний солнечный блик скользил по матово-смуглой груди, в упор слепили вишенные глаза, струился шепот:
— Никому не отдам, слышишь? Ты мой, мой! А маркитантку встрену — выцарапаю шары!
Там, в полутьме, и отыскал их Филатыч: испуганно взвизгнула темнобровая, прикрываясь руками, страшный удар отбросил артиллера к лестнице.
— Лежишь-полеживаешь? Выступаем, черт!
Гнали почти без останову день, вечер и ночь, — закат сомкнулся с рассветом. Дорога то бороздила пустое, в черных пожогах поле, то вела на гулкий, прокаленный солнцем косогор, то падала вниз, чтобы тонкой гатью скользнуть над сизо-ржавой трясиной и втянуться в просторное, медностволое, купами под самое небо, краснолесье.
Легкая артиллерия шла в середине корволанта, вслед за конно-гренадерской пехотой.
Павел Еремеев, оседлав тряский передок пушки, озабоченно рассуждал:
— Король-то… ужель так-таки взял и смылся?
— Ага, в одночасье, тебя не спросив, — иронически ввернул Филатыч.
— Но ведь… висел-то на хвосте все лето?
— Хитрил, не иначе. А трудные «пасы» миновал, и дай бог ноги — в украинские пределы.
— Пошто? Убей, не пойму…
— «Некусай» — парень грозный.
— Может, и нам бы вдогон пойти? — озадаченно шевелил пальцами Павел.
— У нас — другой зверь, Адамом Левенгауптом именуется. Что позалетось дал прикурить.
— А сам Карлус? Ужель без надзирки оставлен?
— При нем фельдмаршал Шереметев. Денно и нощно бережет крыло левое. Чай, не упустит.
— А мы, стал-быть, промеж… клином? — зрела догадка на широком Павловой лице.
— Попал в точку, стратег доморощенный!
— Во-о-она, во-о-на… Ты понимаешь? — Павел покивал Савоське и не дождался ответа. Друг-приятель сидел, опустив плечи, подавленно смотрел куда-то вбок.
— Филатыч, а… не оконфузимся? — продолжал расспросы Павел. — Войско-то при нем какое?
— Тыщ семь-восемь, по двое на провиантский воз.
— Сомнем, и возы наши будут! — Павел задиристо помотал пудовым кулаком. — Давненько я к нему примериваюсь…
— К кому? — полюбопытствовал Макар Журавушкин.
— Да к рижскому воеводе! Я только-только из Белокаменной, он Мур-мызу сотворил. Я скорее сюда, он у моря схоронился, драный зад латая… Теперь не уйдет!
Сержант скупо улыбнулся. Вот, свалились на его голову — дети, ну просто дети! Правда, не советовал бы кой-кому на испуг их брать, медвежат его. А начинали практикум воинский чуть ли не с пареных реп!..
Пушкари мало-помалу выговорились, утихли, завороженные трепетно-звонкой немотой бабьего лета. Мягонько пригревало солнце, завершая плавный полукруг, желто-багряный лист кружась падал под копыта и колеса, устилал землю неохватным пестрым покрывалом, сосны вдалеке словно загляделись в зеркало длинной старицы.
вполголоса пропел Пашка.
— И нам бы вздремнуть не грех, а то и с головой окунуться, — вставил Макар. — Экая сухмень!
— Ой, не сглазь, — предостерег старик ездовой. — Огнёву на закате видишь?
— Ну?
— Тпру. Быть непогоде, и скорой.
— Рассмешил, дяденька!
…Старик будто в воду смотрел. Ополночь невесть откуда наползли косматые тучи, окреп ветер, явственно повертывая с севера, заморосил редкий дождь.
— Чуть прикорнул, и пожалуйста! — сонным тенорком ругался Павел.
Неуныва Макар, запрокинув лицо, жадно ловил губами капли.
— Зато пей, с места не сходя! Помнишь, в астраханских степях, той весной? Все в поту, а вокруг ни ручейка… Ай да Илья-пророк, услышал молитвы солдатские. Почаще, родненький, почаще!
И — как бы в ответ — полоснул дикий ливень, гулко вспарывая верх зелейного палуба.
— Зашнуровать потуже! — донесся Филатычев голос — Где парусина запасная? Паня облюбовал? Перетерпит, не сахарный… Главное — заряды уберечь, остальное — пыль.
Чем дальше в ночь, тем непролазнее становилась дорога, тем сильнее наддавал косохлест, ветер на взлобках дул так свирепо, что едва не сшибал с ног… Вольготной езде пришел конец: взмыленные лошади выбивались из сил, артиллеры, скользя и падая, топали обок со снастью, подпирая ее вагами, вырубленными в лесу, или просто плечом.
Наступило утро, не суля никаких перемен. Виток за витком подсовывало тракт, залитый водой, в наплывах тягучей, невпроворот жижи, колонна теперь шла рывками, то растягиваясь на многие версты (драгуны — отдельно, пушки и гренадерская пехота — сами по себе), то сдвигаясь тесно; впереди, так и знай, встретился новый подъем. Ко всему, круто похолодало. Солдаты ежились, выстукивали зубами, пропитанное насквозь влагой кафтанье сселось как чулок, отдавало терпкой кислятиной.
— Ну и дух… Точь-в-точь бараны! — с усилием хохотнул Макарка.
— Смеешься? — неприязненно справился Павел.
— По-твоему, плакать?
— Гогочи, гогочи… А он уйдет!
— Кто?
— Да свей, кто ж еще!
