— Да ить лезут, не спросясь… — отозвался Репнин, примериваясь, кого бы уколоть еще. Но ополовиненные батальоны Левенгаупта и остатки рейтарской конницы отходили по всему полю, смятые напором русской гвардии.
Перед Петром возник распаленный Бартенев.
— Бегут свеи! Бегут!
— Идти вдогон, да не зарываться. Где светлейший?
— В леске, с именным шквадроном!
— Аникита Иваныч, будешь при мне. Эй, коня генералу! — крикнул Петр.
Пока ехал перелесьем — в груди клокотала крутая злость на Алексашку. Ведь советовали — принимать строй пора. Нет, сызнова напролом, абы как, вот и напоролись. Доколь терпеть верхоглядство, доколь? А Шидловский попадется — башку откручу. «Пробеглы насквозь, пусто!» — передразнил Петр глуховатый говор изюмского полкового.
Навстречу летел Меншиков, пытаясь издали угадать бомбардирский настрой. Угадал, потемнел с лица, раздул четко вырезанные ноздри.
— Гневаешься? Напрасно… Всему виной Адам Левенгаупт, и только он. Усмотрел наш разъезд, решил подловить. Хитрован отменный, неспроста Борис Петрович три дни белугой ревел!
Плеть, готовая со свистом опоясать Алексашкину спину, дрогнула, замерла в воздухе.
— Пожалуй, ты прав. — Петр покивал на россыпь тел в сине-голубом. — Думал вкруг пальца обвесть и… в своей крови поскользнулся. Шутка ль — с горстью рот супротив нас?!
— Пробросается, и очень скоро! — подхватил обрадованный Меншиков. — У него и так-то было тыщ семь, если Стекольна[12] не подкинула в последний момент старичья да сосунков. Скостим авангардию, посланную вперед, пять-шесть сотен, здесь потерянных… Считай, мин херц, транспорт наш. Как и два орудия, кстати!
— Их у него сорок два!
— Тем боле. — Светлейший хлопнул понурого Репнина по плечу. — Да взбодрись, взбодрись, день-то каковский!
Тот, кривясь, глотая тихие слезы, твердил о своей головчинской конфузии:
— Доселе понять не могу… Мыслилось: куда им в этакую топь обалденную? Ан нет…
— Забудем, генерал! — Петр отыскал средь свиты Голицына. — Ты, Михайла, помнится, просил за него? (Репнин строптиво дернул подбородком.) Вот он, целуйся… Триста лет свара тянется, вашими прапрадедами затеянная, чай, хватило бы!
К ним подъезжал Румянцев, следом дозорные татары гнали пленных.
— Кто такие?
— Передний — сержант врангелевского полку, государь. Прятался в яме, угодил на аркан… Врет — кишки надорвать можно! — прыснул молодой гвардеец.
— Ну?
— Я по-ихнему тумкаю малость, кое-что разобрал. Дескать, под рукой губернатора все шестнадцать тыщ, окромя прислуги да обозных команд.
Петрово лицо враз утратило веселость.
— Повтори спрос, живо!
Швед потупленно-угрюмо выслушал гвардионца, кивнул, выдавил несколько ворчливых слов.
— Назвал ту ж цифру. Сэкстон… Шестнадцать!
— Чьи да чьи регименты, спроси. Может, и споткнется на том.
— Пехота — Беренбург, Нилендер, Сакен, Врангель, Елзингер, Аболингер, Банир, Эстерботен, Делагарди…
— Не родственничек ли тому, кто наш север заграбастал в Смутные времена?
— Говорит — внук. Итого девять полковых каре. Затем рейтары с драгунами — Цей, Веннерстат, Шлитерфельд, Скоге, Брант, Шлиппенбах. К нему примыкают регименты Адельсфана — карельский и лифляндский.
Петр круто повернулся к светлейшему.
— Кто трепался — простой конвой? Кто-о-о? — выкрикнул, давясь гневом, и чувствовал: больше всех веровал в Адамову слабину сам, сам! Доигрался, м-мать, на других вину валишь?
— Где Боур? — спросил он, поостыв.
Ответ был неутешителен: Родион Христианович верстах в двадцати от Лесной, подойдет не ранее сумерек.
— Вызвать немедля!
«А нам ждать у моря погоды?» — читалось в Алексашкиных глазах.
— От судьбы не уйдешь, генералы. А она диктует одно: сколь нас ни есть — атакировать, атакировать, атакировать Левенгаупта. Ведь не упустить же его целехоньким туда? — размахнулся он в сторону слободских земель.
Свита протестующе загудела.
— И я так думаю. Не с руки!
В час пополудни открылось просторное поле с деревенькой сбоку, — та самая, Лесная, — в глубине, у чащобы вились над сине-голубыми шеренгами клыкастые львы знамен. Вот он, генерал-губернатор Лифляндии! Стоит, уверенный в своем превосходстве, ждет, когда русские переступят незримую черту. Шпики несомненно потрудились и здесь… то-то спокоен!
Петр, волнуясь, водил трубой.
— Рясно, камрады, рясно. Пленный-то не соврал, чуете?
— Может, повременить? — заикнулся Голицын с оглядкой на кричевский тракт, которым где-то шел Боур.
— Будя, Мишенька, совет окончен! — отрезал Петр. — По местам!
Войско, построенное в три линии (восемь преображенских и семеновских батальонов, замыкаемых на флангах конницей, за ними — прослойкой — гренадеры, следом шесть кавалерийских полков, попарно, вперемежку с солдатами), двинулось вперед.
— Глубоконько идем, — посетовал светлейший. — Потерь не оберемся!
— Рассекут — гоже? Так, по-твоему?
— Алларт говорил: на западе…
— В нитку-другую вытягиваются? Знаю, Алексашка, знаю, да что-то не хочется.
— Но ведь устав гласит иное…
