В «Василии и Василисе» было много и открытий, и споров. Еще случился момент, когда вышло «по-моему». Приходит к Василисе председатель сельсовета и приносит похоронки сразу на обоих сыновей. В сценарии, как и у Распутина: она его стала гнать, гнать, гнать, выгнала, закрыла ворота, пошла к дому и уже на деревянных еланях упала, забилась, зарыдала. Я говорю:
— Ирина Ивановна, давайте не делать этого? Давайте не будем падать. Ну как это возможно осознать за несколько секунд, что твоих сыновей больше нет на свете и сразу начать по этому поводу горевать?! Не может она этого осознать! Просто физически не может!
— Нет, ну как же так?
— А вот так.
И в итоге мы договорились, что снимаем и по сценарию, и по-моему. Вот Василиса его вытолкала, упала на елани, зарыдала. А вот вытолкала и никуда не пошла, а просто стоит и смотрит на эти две бумажки, как-будто без всякой реакции. Сняли. В картину вошел мой вариант.
История Валентина Распутина — это же практически притча о любви и ненависти, прощении и непрощении. Молодая Василиса теряет ребенка по вине пьяного мужа и на всю жизнь, до самого его последнего мгновения здесь, на земле, не может, не находит в себе силы это ему простить.
Но там в сценарии есть такой эпизод, когда Василий возвращается с фронта и говорит: «Здравствуй, Василиса!», а она поворачивается к нему и сразу: «Сыновей наших, Степана и Александра — убили». Я думаю, мучаюсь — ну не знаю, как это играть! Ведь человека надо подготовить к такой беде. Что ж она так ляпает сразу?! Что ж она его вообще не любит?! Или не ведает, что творит? Спрашиваю всех} Муж мой — режиссер Михаил Левитин, говорит мне очень правильную вещь: «Ну, он же ей самый родной человек}».
И вот, наконец, этот кусок. Весенняя распутица, Василиса тащит тяжелый мешок в дом, прибегает дочка: «Отец вернулся! Отец вернулся!». Василий — Миша Кононов, идет по деревне, кого-то встречает, с кем-то радостно здоровается и дальше сцена написана так: «Василиса входит в дом, бросает мешок, подходит к комоду. Над комодом висит зеркало, она снимает с себя затрапезный платок, открывает ящик, находит белую косынку, но не надевает и в это время входит Василий и… «Сыновей наших Степана и Александра убили…».
Я ведь тогда совсем не поняла, что мне сказал Левитин. Думала: «Если родной — так тем более надо подготовить, пощадить родного человека!». Ничего не поняла. А он дальше не расшифровывал, мол, так-то и так-то. Я ночами не спала, днем мучилась, все думала: «Почему она с ним так поступает?!». И вот съемка. Уже Василиса бросила мешок, уже она у комода и уже поставили камеру на то место, где якобы стоит Василий. А дальше по сценарию я должна повернуться, сказать вот это страшное «Убили» и — «Стоп!». Потом пойдет сцена, когда Василиса собрала в честь возвращения мужа с войны праздничный стол. Гости поют, а она говорит дочке: «Постели отцу в амбаре». Я думаю: «Ну, мать честная, ну что же такое?! Должно ведь со мной что-то произойти!», прямо чувствую это. Есть такие особенные роли, в которых приходят состояния напряжения, готовности к чему-то. Вот именно — готовности. И я прошу:
— Ирина Ивановна, Вы знаете, не говорите сразу «Стоп!», ладно?
— Почему?
— Потому что, если вдруг все пойдет правильно, там должно произойти что-то еще. Ну, пожалуйста, не говорите «Стоп»!
И вот — «Мотор!», я поворачиваюсь и… Не могу ничего сказать! Потому что именно в эту секунду вдруг понимаю, что это такое — родной человек! Ведь это же не только ее дети — это и его дети! И поэтому никто — ни подруга, ни соседи, ни дочки с младшим сынишкой — никто не может разделить с ней это горе, кроме отца погибших сыновей. Их общих сыновей. Вот почему — родной человек. У меня трясется подбородок, я через силу выдавливаю из себя эту фразу: «Сыновей наших…» и вдруг как завою! Как выли наши бабушки в деревнях, так и я выла, причитала и шла к нему, чтобы он — отец наших детей меня обнял и — «Стоп!». С одного дубля сняли. Вот такое озарение было. Просто счастье актерское. В кино, пожалуй, единственный раз. А потом следующая сцена, где я говорю дочке: «Постели отцу в амбаре». Как же это правильно! Какая тут глубина, слоистость наших чувств, нашей жизни, когда вот так надвое душа рвется: здесь — общее горе, ты мне самый родной на свете человек, но того ребенка, которого я потеряла из-за тебя, не прощаю, не могу.
Когда умирала моя мамочка, я попросила у нее прощения. А она у меня. Казалось бы — за что? А это просто необходимость. И она была просветленная… Наверное, такими бывают только люди, которые всех простили. Умирающий Василий — Миша Кононов, был вот именно просветленный, легкий. Как будто уже без тела, душа только сияет. А что такое для Василисы прийти просить у мужа прощения? Все-таки прийти, пусть даже в конце жизни к этому: «Прости меня!». Тут какой-то невероятный духовный подъем!