Они встретились в непростой для обоих период жизни. Он только что похоронил мать. Она перенесла болезненный развод и предательство. Он женат. Она не знает ничего более гнусного, чем статус любовницы. Они не могут быть вместе. Они не могут расстаться. «Только не мы», — уговаривают они друг друга. Но как им расстаться, когда настолько трудно уйти?..
Из года в год молочные снежные узоры покрывают одни и те же стёкла одних и тех же квартир, где живут одни и те же люди. Впрочем, жильцы могут поменяться, могут сменить стекло или даже стеклопакет целиком. А ещё жильцов может не стать. Совсем. Так, как будто их и не было никогда. Как будто им ни разу не доводилось наблюдать за сменой времён года, за рисунками на окне, не доводилось рождаться, расти, влюбляться и ненавидеть. Люди попадают в этот мир на какое-то время, живут, словно это навсегда, а уходят почти так же незаметно, как пропадают морозные вензеля с наступлением оттепели — внезапно и бесследно.
Удивительного в этом то, что каждый человек, какой бы он ни был, какие бы поступки ни совершил и сколько бы горестей ни прожил, является уникальным носителем собственной истории. Все они похожи между собой, как те узоры на окне, но вместе с тем неповторимы — всюду свои нюансы, повороты, особенные штрихи — удивительные, единственные в своём роде и скоротечные. Возможно, поэтому нам всем хочется оставить что-то после себя — дом или сад, или детей, или хотя бы немного слов, чтобы прожитое и невечное всё-таки оставило свой отпечаток, задержалось в тлеющем безрассудстве времени. Мы готовы пусть в самой мимолётной беседе поведать о себе какую-нибудь малость, буквально песчинку из целой дюны, собранной в памяти, пока её не разнесло в пыль ветрами судьбы. Насколько важно человеку почувствовать эту тонкую связь с миром, закрепиться в нём, осесть, стать частью чьей-то другой истории, которые, переплетаясь друг с другом, рождают в бесконечность что-то совершенно новое.
Мы хотим, чтобы о нас помнили, чтобы иногда, по каким-нибудь лживым, но привычным праздникам о нас говорили. И говорили хорошее, настоящее, светлое. Пускай происходило много разного, однако рисунок на стекле прекрасен вне зависимости от года за окном — был ли он удачным или провальным, кого довелось встретить и с кем проститься — белоснежный узор всегда безупречен. Он смотрит на нас равнодушно и по-зимнему холодно, одновременно согревая, потому что пока ты смотришь на закрытое окно, окна твоей жизни распахнуты настежь, каждую минуту, которая проносится незамеченной, а вместе с ней проживается реальная человеческая история, твоя история, где уже было многое и, возможно, будет ещё больше.
Но пока ты ничего об этом не знаешь.
Просто наступило утро, которому следует просто порадоваться, потому что это пока не конец. Ещё есть шанс всё перестрадать и переиначить, обнять близких, тех, кто жив, и даже рассказать кому-нибудь свой сон или явь, чтобы они не канули в пустоту, в безмолвие, в абстрактное «всяко бывает».
Именно так порой зарождаются новые витки истории, которые могут начаться с банального:
— Простите, можно я сяду за ваш столик? Не помешаю?
Я тогда впервые подняла глаза на человека, о котором ещё ничего не знала, но должна была узнать вскоре.
Честно сказать, бестолковому общению я всегда предпочитала одиночество. Странные встречи и уж тем более внезапные знакомства редко доставляли мне какое-то удовольствие. Потому я растерялась.
— Ну, если больше некуда сесть…
Я оглядела другие столики в кафе.
В пятницу здесь всегда яблоку некуда было упасть, хотя в тот вечер гостей оказалось немного меньше — не так шумно, не так накурено. В восемь начинали играть музыканты — хороший джаз, почти лаундж. Даже в самый разгар здесь отлично работалось, да и публика подбиралась интеллигентная. Можно было не беспокоиться, что кто-нибудь пристанет с пьяными шуточками и заигрываниями.
Но вот, пожалуйста — кто-то всё же нарушил моё уединение.
Я бы ни за что не простила такой дерзости в любой другой ситуации, с любым другим человеком. Но тогда передо мной оказался мужчина с самым тёплыми и удивительным из всех виденных мной на Земле взглядов — цвета золотистой сиены с мелкими вкраплениями киновари: словно бы пожар, нет, скорее тлеющий костёр горел в тех глазах. В глазах потрясающей красоты и пронзительности, подобных истинному искусству.
Я разрешила незнакомцу сесть за мой стол, только потому что хотела как следует запомнить эти глаза. Такие запросто не придумаешь. Да и зачем выдумывать, если подлинный шедевр сидит прямо перед тобой.
Впрочем, я даже не успела одобрительно кивнуть, когда мужчина уже поставил свой портфель на стол и вытащил сигарету.
— Курите? — он протянул мне свою пачку.
— Нет, и вам не советую.
— Напрасно.
— Что напрасно?
— Напрасно советуете, — улыбнулся он с какой-то жестокой мягкостью. — Я пробовал бросать раз двадцать, но ничего из этого не вышло.
— Видимо, не было достойной причины, — рассудила я, уже жалея, что не прогнала самозванца и теперь вынуждена не только тратить своё время на глупые пререкания, но и дышать табачным дымом.
Хотя, если посудить строго, мне в любом случае пришлось бы им дышать. В этом кафе курили почти все. Пожалуй, то был единственный минус. Но и он не остановил меня при выборе данного места.
— Вы часто здесь бываете?
— Иногда, — ответила я безо всякой определённости. — А вы?
