Еще в одной коробке оказывается жестяная банка с билетами: на самолеты, концерты, поезда. Старый израильский паспорт – Яэль – с кучей печатей. Под ним лежит пара очень старых черно-белых фоток. Я даже не сразу понимаю, что это Саба. Я еще никогда не видел его таким молодым и не знал, что есть фотографии, пережившие войну. Но это он, ошибки быть не может. Глаза как у Яэль. И как у меня. На одном снимке он обнимает симпатичную девушку: она темноволосая с таинственным взглядом. Он смотрит на нее с обожанием. Она кажется мне знакомой, но это не может быть Наоми, с ней он познакомился только после войны.
Я надеюсь найти какие-нибудь еще фотографии Сабы с этой девушкой, но обнаруживаю лишь полиэтиленовый пакет со старыми газетными вырезками – на них тоже она. Я изучаю их внимательно. На ней модное платье, а по бокам стоят двое мужчин во фраках. Я подношу вырезку к свету. Текст сильно выцвел, он на венгерском языке, но в нем есть имена: Петер Лорре,[68] Фриц Ланг[69] – это звезды Голливуда, я их знаю, а третье имя мне незнакомо, Ольга Сабо.
Я откладываю фотографии в сторону и продолжаю рыться в коробках. Еще в одной я нахожу бессчетное множество всяких памятных вещиц. Еще бумаги. В следующей – большой желтый конверт. Из него вываливаются другие фотографии: я, Яэль, Брам с отдыха в Хорватии. Я снова вспоминаю, как мы с Брамом каждое утро ходили в доки и покупали свежую рыбу, которую никто не умел готовить. Вот еще один снимок: мы собрались кататься на коньках, в тот год каналы замерзли, так что все схватились за коньки. Еще один: мы празднуем сороковой день рождения Брама, гостей целая толпа, все вышли на берег, на улицу, к нам присоединились и соседи, и мы отмечали всей улицей. Фотографии со съемки для журнала, в том числе тот кадр, из которого меня впоследствии вырезали. Просмотрев всю стопку, я замечаю, что одна фотография прилипла к конверту. Я осторожно ее отделяю.
Из меня вырывается звук, не похожий ни на вздох, ни на всхлип. Он живой, как птица, энергично машущая крыльями на взлете. Потом он растворяется в послеобеденной тишине.
– Ты в порядке? – интересуется Даниэль.
Я не могу глаз отвести от этой фотографии. На ней мы втроем, это мой восемнадцатый день рождения, но не из тех кадров, что я потерял, другая, с другого ракурса, с чужого фотоаппарата. Случайный кадр, один из многих.
– Я думал, что утратил ее, – говорю я, вцепившись в фотку.
Даниэль почесывает висок, склонив голову набок.
– Я постоянно все теряю, а потом нахожу в самых неожиданных местах.
Через несколько дней я ухожу на репетицию, а Даниэль уезжает в аэропорт. Так странно думать о том, что я сегодня вечером вернусь, а его не будет. Но я недолго буду жить один. Брудье почти все лето провел в Гааге на практике, сейчас же он в Турции, встречается с Кэндис – она со своими бабушкой и дедом поехала туда отдыхать на две недели. Когда он вернется, будет жить со мной до осени, пока они с Хенком не переселятся в свою квартиру в Утрехте.
Репетиция сегодня какая-то суматошная, просто безумная. Декорации разбирают и переносят в парк, чтобы завтра можно было провести техническую репетицию, и из-за их отсутствия все как с катушек слетают. Петра превращается в ужасный смерч, орет на всех актеров, на техников, на Линуса, уже готового прикрываться своей папкой.
– Бедный подхалим, – говорит Макс. – У нее дела после менопаузы пошли плохо. Она разбила телефон Никки.
– Правда? – Я плюхаюсь на свое обычное место.
– Узнаешь, если включишь телефон в «священной репетиционной». Хотя, говорят, она офигела сверх меры потому, что Хирт сказал «Макерс».
– Макерс?
– Ну, название «Шотландской пьесы», – поясняет она. Я все равно не понимаю, и Макс одними губами говорит «Макбет». – Считается, что произнести его в театре – крайне дурной знак.[70]
– Ты в это веришь?
– Я верю в то, что нельзя бесить Петру за день до технической репетиции.
Мимо проходит Йерун. Увидев меня, он изображает кашель.
– Что, на большее не способен?! – кричит Макс ему в спину. Потом поворачивается ко мне. – Еще актером себя возомнил!
Линус велит прогнать пьесу от начала до конца. Получается ужасно. Все забывают слова. Не улавливают режиссерские комментарии. Расстановка полетела.
– Проклятие Макерс, – шепчет Макс.
К шести вечера Петра уже на пределе, и Линус отпускает всех пораньше.
– Отоспитесь хорошенько. Завтра будет долгий день. Начинаем в десять.
– В бар еще слишком рано, – говорит Макс. – Давай поедим, а потом пойдем потанцуем или на концерт. Можно посмотреть, кто в «Парадизо»[71] или «Мелквехе».[72]
Мы едем в Ледсеплеин. Макс на взводе, поскольку выяснилось, что какой-то музыкант, который раньше играл в знаменитой группе, сегодня дает сольный концерт в «Парадизо», и билеты еще есть. Мы покупаем, а потом бродим вокруг площади, в такое время здесь эпицентр туристов. Кто-то выступает, и собралась целая толпа.
