Шутовская традиция злорадства продолжила свое существование в цирках, в которых еще в первой половине XX в. демонстрировали разнообразных уродцев: самых толстых людей на планете, бородатых женщин или трехногих мужчин. В наше время попытка выставить на всеобщее осмеяние подобных «фриков» показалась бы абсолютно аморальной; тем не менее благодаря телевизору у нас есть возможность попрактиковаться в злорадстве, сохраняя лицо. Многие современные телепередачи базируются на том, что люди добровольно выставляют себя на посмешище, лишь бы только попасть на экран. В некоторых программах соревновательного характера участников заставляют совершать действительно опасные и причиняющие боль вещи, и в этом случае смех зрителей становится по-настоящему жестоким.
Писатель Салман Рушди, посмотрев в начале 2000-х гг. несколько реалити-шоу, заявил, что в этих сомнительных с моральной точки зрения программах «хорошо быть предателем, хорошо быть злодеем». Рушди задался вопросом: когда же, интересно, мы станем свидетелями первой настоящей смерти в прямом эфире? Тем не менее реалити-формат продолжает свое победоносное шествие, и все больше людей хотят поучаствовать в съемках. Если в 1960-е гг. американский художник Энди Уорхол говорил, что в будущем каждый получит свои 15 минут славы, то в наши дни, пожалуй, некоторым вполне достаточно и 15 секунд.
Почему смех – сам по себе вещь веселая и радостная – в неверном контексте воспринимается как признак невоспитанности? Все дело в том, что по своей природе смех брутален и импульсивен; это проявление инстинктивного поведения, выражение личностных эмоций, которые человек цивилизованный должен уметь держать в узде. Смех может казаться пугающим также потому, что обнажает зубы: подобная гримаса с древности означала угрозу физической расправы. Так, Эразм Роттердамский в своем наставлении подчеркивал необходимость сдерживаться в минуты веселья: смеяться дозволялось, однако делать это следовало по возможности тихо и не раскрывая рта. Обнажающую зубы «сардоническую» улыбку Эразм считал признаком дурного воспитания, поскольку скалиться пристало лишь собакам. Если же смех тяжело было контролировать, то, по мнению автора трактата, стоило прикрыть лицо.
К смеху всегда примешивается толика страха. Шутка возникает, когда случается что-то странное, нечто необычное и потому пугающее. Если ненормальность происходящего воспринимается не слишком серьезно, тогда рождается смех. Смех пробуждает в человеке приятные эмоции, поскольку он означает, что опасности удалось избежать.
Так, например, в библиотеке Ламбетского дворца хранится датированная 1350 г. рукопись, в которой отец наставляет сына следующим образом: «Чем более высокое положение ты занимаешь, тем менее требовательным и более скромным тебе надлежит быть. Не стоит много смеяться, ведь смех – признак сумасшедших».
Со смехом могут быть связаны двоякие чувства еще и потому, что безумие и смех кажутся нам неким естественным способом связанными друг с другом. Если, скажем, одинокий человек плачет в автобусе, то окружающие сочтут это признаком грусти, но если же кто-то в одиночестве смеется, это легко будет истолковано как поведение сумасшедшего. То есть смех разрешен, но исключительно в компании. Эразм в свое время обобщил эти соображения, заявив, что смеяться вслух над своими мыслями свойственно разве что страдающим от душевной болезни, однако если нечто подобное все же происходит с нормальным человеком, то смеющийся должен поделиться с окружающими причиной своего веселья.
Кроме того, французский философ Анри Бергсон подчеркивал социальную природу смеха:
«Каким бы искренним смех ни считали, в нем всегда кроется мысль о союзе или даже о партнерстве по преступлению с другими – реальными или вымышленными – смеющимися людьми. Чтобы смех был понятен, его нужно вернуть в его естественную среду, в общество».
