А вот стопка солдатских писем-треугольников без марок. Это от знакомых студентов-лыжников. Писать подробно о военных делах товарищи не могли, но Леонид умел читать и между строк И сердце его наполнялось гордостью за своих друзей-спортсменов.
Отдельной пачкой лежали письма от совсем незнакомых Леониду людей. Все они знали его, помнили о нем и желали ему быстрейшего выздоровления. Эти письма всегда особенно трогали Леонида.
Кочетов сидел на кровати, перечитывал аккуратно разложенные на одеяле листки, такие разные, с разными почерками, с печатями самых разных городов. Лишь одно было общим для всех: одинаковые серые штемпеля — «просмотрено военной цензурой». Леонид перечитывал письма и размышлял.
Полтора года упорных тренировок не пропали даром: рука уже двигалась, сгибалась и разгибалась, поднималась и опускалась. Только пальцы были все еще сжаты в кулак и разгибались с трудом.
Приближался час, когда надо впервые после ранения снова попробовать плыть.
Как пройдет это испытание?
Кочетов знал — от первой встречи с водой зависит очень многое. Неудача подорвет его уверенность и может надолго оттолкнуть от повторных попыток.
Дома рука работала послушно. Леониду иногда казалось, что он уже научил ее трудиться. Правда, он понимал: ограниченные движения на аппаратах — это еще далеко не то, что требуется пловцу. В воде нужен полный, сильный размах, быстрые, точные движения.: А главное — ритмичность, согласованность всей работы рук, ног, тела, дыхания.
Но ранение сказалось не только на руке, оно отразилось и на нервной системе. Прежняя автоматичность, согласованность движений исчезла. И на аппаратах восстановить ее невозможно. Надо переходить к тренировке в бассейне.
«Надо?» — спрашивал себя Леонид. И твердо отвечал: «Да, надо».
И все-таки под разными предлогами оттягивал первую встречу с водой.
«Глупо, — внушал он себе. — Это малодушие. Если хочешь знать правду, товарищ Кочетов, — это просто трусость. Да, да, трусость!»
Но он ничего не мог поделать с собой. Где-то в глубине уже прочно гнездился страх; липкий, как плесень, обволакивающий душу страх.
«А почему, собственно, я — инвалид — должен заниматься спортом? — сердито доказывал сам себе Кочетов. — Правильно сказал профессор Рыбников: без плаванья не умирают. Я уже свое отплавал. Пусть теперь другие, молодые...»
Но он понимал: все это отговорки.
«Неужели боюсь?»
«Да, боюсь».
...Часто его разбирали тяжелые сомнения: а не глупо ли, не позорно ли сейчас, в дни войны, думать о плавании?
«Это мелко и эгоистично, — размышлял он. — Мои товарищи, гибнут в боях, а я, в тылу, забочусь о тренировках».
«Но я же работаю, все силы отдаю на помощь фронту, — возражал он самому себе, — почему же в, свободное время не заняться своей рукой, плаваньем?»
Из этих противоречий Леонид никак не мог выпутаться.
Поезд тарахтел на стыках, останавливался у перронов и снова мчался, врезываясь светящейся грудью в вечернюю тьму.
Пассажиры читали сводки Совинформбюро, обсуждали положение на фронтах. Некоторые азартно сражались в домино, другие спали, пили чай, разговаривали.
Только маленькая пожилая женщина в клетчатом шерстяном платке, наброшенном на плечи, сидела молча. Вид у нее был усталый и болезненный. Лишь изредка женщина оживлялась, глаза ее загорались и блестели совсем по-молодому. Она ехала уже часа три, но, хотя в вагоне было жарко, не снимала ни меховой шапочки, ни шерстяного платка, ни пальто.
Возле нее под лавкой стояли две плетеные корзинки и маленький деревянный чемоданчик, странно выглядевший рядом с большим красивым кожаным чемоданом с блестящими металлическими замками.
Сосед этой пожилой женщины, одноногий солдат, на следующей станции собирался сходить. Он то и дело вглядывался в темноту за окном и нетерпеливо одергивал гимнастерку, на которой звенели блестящие медали.
— Домой еду! — громко сообщал он всему вагону. — Теперь опять поработаю!
Пассажиры улыбались солдату и сочувственно поглядывали на его обрубок ноги.
— Вот и мой недавно вернулся! — неторопливо сказал высокий суровый старик. — Плотничает по-прежнему, хотя шесть дыр в нем фашисты просверлили. И какой плотник — даже из Денисовки, за тридцать верст, к нему заказчики приезжают!
— Вот я и говорю! — вдруг вставила молчаливая женщина в клетчатом шерстяном платке. — Все люди работают. Дома ставят, детей учат, машины делают, а мой все плавает, все плавает.
— Так ведь и моряки нужны! — сказал солдат. — Бить врага надо не только на суше, но и в воздухе; и на воде!
— Вот я и говорю: и плотники, конечно, нужны, и моряки! — женщина засунула под шапочку выбившуюся прядь волос.
— А мой-то все плавает! — неожиданно закончила она.
Общий разговор на миг прервался. Пассажиры с любопытством поглядывали на женщину, ожидая, что она объяснит свои непонятные слова. Но та, сокрушенно вздохнув, больше ничего не прибавила.
Тут на верхней полке кто-то шумно завозился. Через минуту оттуда свесились ноги в начищенных до блеска сапогах, и вскоре вниз соскочил высокий пожилой мужчина в темном френче.
