Услаждения сынов человеческих — разные музыкальные орудия. Еврейское слово sсhiddah и множ. sсhiddoth переводится различно. LXX, вульгата, Иероним (в толковании) и славянский перевод, производя от халд. sсheda, переводят "виночерпцы и виночерпицы". Другие, как русский перевод, производя слово от арабского корня, переводят: "разные музыкальные орудия". Третьи производя от sсhadad — господствовать, переводят: "госпожу и госпож". Некоторые, наконец, производя от араб. sсhadid (полнота) или евр. sсhadah (течь), переводят: "полноту и обилие наслаждений сынов человеческих", т.е. множество жен и наложниц. Слово sсhidah встречается лишь у Екклезиаста. Поэтому с уверенностью определить значение его нельзя. Однако, по-видимому, следует отдать предпочтение двум последним пониманиям, так как, выражаясь словами Михаэлиса, "почти невероятно, чтобы Соломон в рассказе о своих чувственных удовольствиях мог забыть о женщинах". Как видно из 3 Цар. 11:3[78] у Соломона было 700 жен и 300 наложниц.
<p><strong>9. И сделался я великим и богатым больше всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; и мудрость моя пребыла со мною.</strong></p>И мудрость моя пребыла со мною. Екклезиаст не забывал о конечной цели своих опытов исследовать сущность истинного счастья и вместе с тем смысл человеческой жизни (ст. 3).
<p><strong>10. Чего бы глаза мои не пожелали, я не отказывал им, не возбранял сердцу моему никакого веселья, потому что сердце мое paдовалось во всех трудах моих, и это было моею долею от всех трудов моих.</strong></p>Радости и увеселения Екклезиаста не были развлечениями ленивого и бездеятельного человека. Они были отдыхом и наградой за тяжелые труды и по-видимому должны были бы дать ему полное нравственное удовлетворение.
<p><strong>11. И оглянулся я на все дела, мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я делая</strong><emphasis><strong>их:</strong></emphasis><strong>и вот, все — суета и томление духа, и нет</strong><emphasis><strong>от них</strong></emphasis><strong>пользы под солнцем!</strong></p>Надежда Екклезиаста не сбылась. Радости труда не удовлетворили его стремление к счастью. Он увидел, что нет полного счастья (Ithron) на земле.
<p><strong>12. Одинаковая участь мудрого и глупого</strong></p><p><strong>12. И обратился я, чтобы взглянуть на мудрость и безумие и глупость: ибо что</strong><emphasis><strong>может сделать</strong></emphasis><strong>человек после царя</strong><emphasis><strong>сверх того</strong></emphasis><strong>, что уже сделано.</strong></p>Опыт Екклезиаста дал ему полную возможность сделать сравнительную оценку мудрости и глупости с точки зрения счастья. Более других одаренный мудростью и изведавший все, чем довольствуется глупость, он лучше других мог знать различие мудрости и глупости. После него никто не мог бы прибавить чего-либо к его выводам. Так следует понимать вторую половину 12 стиха. Слова: "ибо что человек, который будет идти после царя" (точный перевод), многие экзегеты понимают в связи с ст. 18-19[79], где выражается сомнение Екклезиаста относительно того, каков будет его преемник, мудрый и глупый, и переводят таким образом: "ибо что за человек, который будет идти после царя, по сравнению с тем, кого давно сделали (царем)". Но в таком случае вторая половина стиха нисколько не объясняла бы первой, т.е. непонятно было бы, почему именно Екклезиаст счел себя авторитетным в вопросе о мудрости и глупости. Русский перевод 12 ст., хотя и не буквален, однако правильно передает мысль подлинника. Славянский перевод: яко кто человек, иже пойдет в след совета, елика сотвори в нем, как и у LXX, не имеет смысла, благодаря порче текста. Вместо τής βουλης следует читать τοϋ βασιλέως, вместо "совета" — "царя".
<p><strong>13. И увидел я, что преимущество мудрости пред глупостью такое же, как преимущество света перед тьмою:</strong></p>Екклезиаст не отрицает громадного превосходства мудрости перед глупостью, как света перед тьмой.
<p><strong>14. у мудрого глаза его — в голове его, а глупый ходит во тьме; но узнал я, что одна участь постигает их всех.</strong></p>Но освещая все, что для глупого остается во мраке, мудрость не может изменить естественного порядка вещей. Перед ним она столь же бессильна, как и глупость. Неустранимая власть естественного миропорядка над мудростью особенно обнаруживается в том, что и мудрый и глупый одинаково подвержены смерти.
